По грехам нашим - Борис Федорович Споров

припала к офицеру, видел, как, распуская повод, отставал собаковод и как все быстрее и быстрее, раскачиваясь, приближался ко мне солдат с карабином. И я как будто пытался и не мог понять – зачем он бежит?

А он грузно бежал, и земляникой охлестывало его сапоги; я видел, как напряженно он дышит, как нервно вздергивается его верхняя губа и блестящий на солнце нос, как мертвенно напряжены его глаза и пальцы на карабине омертвели. И последнее, что увидел я и услышал: он вывернул карабин прикладом вперед, коротко вскрикнул и, будто повалился, бросился на меня. Страха не было, последнее, что я подумал: «Неужели ударит?»

Ударил.

Оглушительно – прикладом в лицо. После второго удара в памяти остался только звон.

Очнулся лишь на какой-то момент: меня волокли по земле за ноги. Я захлебывался или давился, наверно, собственными зубами, и пытался кашлянуть…

Не знаю, сколько прошло времени – меня обливали холодной водой. И кто-то сказал:

– Живой.

Как позднее я понял, это было уже в карцере.

А потом меня долго везли в воронке. Швыряло по железному полу, я тщетно пытался удержаться руками и ударялся головой о стены железного короба. Начало тошнить – я потерял сознание.

В больнице меня оперировали.

Когда я впервые увидел свое отражение в зеркале, то не узнал себя. Глаза кровяные, лицо как у негра, на губах и подбородке наложено десятка три швов; зубов во рту не было.

В деле будет значиться: «При взятии под стражу во время побега оказал вооруженное сопротивление».

Родя

1

И вновь меня везли неизвестно куда, на сей раз обычным этапом. Правда, уже на пересылке выяснилось – в Саранск. За побег обычно судили на месте, выездным судом, в назидание. Меня же привезли в столицу.

Управились скоро: день на третий или четвертый отвезли на воронке в городской суд. В тесной комнате за барьером судья зачитала суть моего дела и приговор: со дня побега заново исчислять мой семилетний срок с отбыванием одного года в тюрьме, как говорили заключенные: год крытки. Так что побег был назад – на год и восемь месяцев. Судья с любопытством разглядывала мою физиономию и наконец спросила:

– Ростов, а у вас родители живы?

– А у вас дети есть? – злобно прошипел я.

– У меня есть, – холодно ответила она.

– Вот и позаботьтесь, чтобы их так же не судили, – прошамкал я до унижения изуродованным ртом.

Через несколько минут я узнал, что фамилия судьи – Ростова. Но судья Ростова уже не удостоила меня даже взглядом.

Внутренняя тюрьма в Саранске – лучшее из всего, что я пережил там: во-первых, лежаки с постелями не запирались, во-вторых, деревянный пол и сухое тепло; в-третьих, среди вертухаев уже не осталось свирепых опричников. Конечно же, просящему они легко могли дать, но в постоянном обращении зверства не было. И наконец, в-четвертых, в камеру выдавали журналы и книги и даже позволяли выбирать. Все это вместе и приносило какое-то примирение с жизнью.

В одиночке я сидел до суда. Затем меня вызвал хмурый следователь по делу Каина. После трехчасового допроса, держась за желудок и морщась, он сказал:

– Ты мне со своим залупаньем и на хрен не нужен. Что ты знаешь, в этом я уже сто лет осведомлен. А будешь залупаться, уделают тебя как блошку, да ты и без того вона какой уже красивый. – И вдруг хмурость его обернулась болезненностью, представился не следователь, а человек: он достал из стола таблетку, запил водой из графина и пожаловался: – Язва замучила, весь почернел… Резали – без толку… А ты-то куда бежал? – переключился вдруг. – Куда бежать? Некуда бежать, все равно выловят. Не крыловские времена. Один выход: или помилование просить, или досрочно освобождаться. А все остальное – довески. – И опять же вдруг: – Слушай, ты Родионова знаешь?.. Ну с Легиным ты знаком, а Родя – подельник Легина… И не давили, сам по мелочам и проболтался, да и без него все известно, а теперь как та баба на кол прет… Вчера из висюльки вынули… Ты, я смотрю, мужик жесткий и к делу этому вроде не нужен. Давай я тебя в камеру к нему переброшу, а? Поговори с ним, повлияй… сделай доброе дело. Тебе все равно где сидеть – ты здесь на всякий случай… И парень-то ничего, этот Родион Родионов, а хилый…

Вот так мне и суждено было прийти в камеру к Родиону – на два тяжелых месяца.

Вертухай, шедший впереди, профессионально ловко откинул маятник с глазка, как в душу заглянул в камеру; замедленно нацелился большим ключом в замочную скважину, быстро вставил в замок ключ, будто вонзил его в дверь – замок лязгнул, дверь под рукой открылась. О, как точны и вкрадчивы были эти рабочие движения! Такой профессионализм можно увидеть только во внутренней тюрьме КГБ.

И я со скрученной постелью в руках предстал на пороге.

Родя стоял возле дальней стены, чуточку сбычившись и заложив руки за спину. Был он пониже ростом, желтолиц и худ; спецовочные брюки, затянутые бечевкой на впалом животе, спецовочная куртка с обрезанными не подшитыми рукавами – жалкий нищенский вид. Только со стороны можно увидеть и до конца осознать, насколько мы жалки и приниженно-ничтожны… Прямой нос, широколобый, большие темные глаза, темные волосы и еще небритые темные усики подковкой спадали с верхней губы. Мысленно я легко одел его в московский костюм – Родя был красив, но вот по-настоящему мужественным он никогда, видимо, не был.

Я кивнул, приветствуя. Родя поспешил к незастеленному лежаку, чтобы убрать с него свои книги и сигареты.

Дверь закрылась, замок лязгнул, мы остались одни.

Теперь, когда прошло уже столько лет, многое предстает по-детски наивным. Но ведь была, была трагедия, именно тогда ломали наши судьбы и характеры – мы ведь оба были смертниками. Угоди мне убоец прикладом в лоб – раскололся бы мой череп как тыква; задержись на несколько минут вертухай у другого глазка – и Родя закусил бы язык.

Познакомились. Он назвал себя: Родя. А мне разламывало челюсть, и я сказал:

– Анальгина нет? Дай закурить. Я бежжубий. Говорить не могу. А ты что кутаешься? Тепло.

– Зябну, не могу согреться… А ты знаешь, я стукач, говно и расколовшийся, – так вдруг и определился Родя.

– А тогда постучись головой об стену – поумнеешь, – посоветовал я, закуривая.

– Пробовал – не помогает… И удавиться, знаешь, не дали, вынули. – Он вжикнул ладонью себе по горлу. – Тебя ко мне и подсадили…

– Ну,