По грехам нашим - Борис Федорович Споров

воскликнул Легин. – Когда это прах преобразится! И преобразится ли? А пока что – мою душу в копилку сунут? И что это за вера – в «может быть», в «ничто»? В природе все должно быть реально и определенно. Да.

– Вера и есть самое определенное и реальное. И если бы реально и материально было бы бессмертие, люди озверели бы в условиях земной жизни. Реальное наглядное бессмертие не спасет грешного человека, и он все применит, только бы изуродовать свое бессмертие и стать смертным… А вера в реальность – это наука. Душе моей наука не нужна, бессмертие – и я верую. А вера без опыта и есть «материальная» основа бессмертия… А второе: признать или не признать первичность Бога. Проще: есть Бог или нет Бога?.. Ты по неопытности своей можешь называть как угодно – сила, разум, всемирная гравитация или еще там как – на моем языке едино: Бог. И от того, признаешь ли ты Бога-Вседержителя, и зависит распределение сил и понятий. Веришь ли ты, что над нами сила – разум, любовь, Бог. Или же весь мир – случайное недоразумение, игра бездушной материи? Третьего нет. Мир не на китах держится – кстати, к такому заключению пришла безбожная наука. В Библии на первых же страницах сказано: Земля в пространстве. Вот и думай.

Легин хмыкнул: не убедительно.

– Бог, Бог… – Он покривлялся. – Не хотелось бы вмешательства со стороны, но ведь и без мировой силы или разума как-то все нелепо получается. Даже если человека отстранить… Ведь какая-то причинность должна быть. Говорят, Эйнштейн через теорию относительности к Богу пришел, не к Христу – к Богу… Впрочем, нечто непонятное, ну, загадочное мне всегда представлялось реально существующим, объективным. И я скорее поверил бы в библейского Бога, ну, в этого… Моисей, скрижали. Было же там что-то, не все же выдумано.

– Правильно, – с улыбкой поддержал отец Димитрий. – Религия – не Бог, Бог един. Мы воспринимаем его в троичности: Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух Святой. Но для нас Христос – Бог. А если воспринять того Бога, ветхозаветного, то останется сделать еще шаг – хотя бы понять, что человек сотворен не для игрушки, не для смерти и не для уподобления свинье, человек сотворен по образу и подобию Божию. Вот ты и подумай об этом – время есть, никогда столько свободного времени не будет. И не делай из Христа только человека – многие пытались… Нам бы всем другое понять: зачем мы здесь оказались, ведь не ради самих страданий, страдания ради чего-то, – вслух подумал отец Димитрий.

3

В другой раз они заговорили о современной политике, о сопротивлении власти, о том, собственно, за что оказались в лагерях – один в Мордовии, другой – на Иркутской Чуне. Говорили о лагерной забастовке, о партии, которая без нажима развалилась. И здесь уж оба, по-моему, хитрили: один не хотел обидеть, второй не хотел раскрыться – недоговаривали. Включился и Лось. И только я молчал, мне было не до говорильни: болели зубы.

– И я вот политпопом оказался, и не уйти, наверно, от этого. Только это не радость моя, а беда. Я православие пропагандирую, а это и выходит – против антихристовой власти… А уж насаждать новую политическую идею, призывать к насильственному свержению власти – можно, если эта власть оккупационная, инородная и иноверческая. Только и тогда конечная цель – любовь и примирение, возвращение ко Христу.

– Э, о каком примирении! – это уже Лось. – Как это буду я мириться, если они меня сюда упрятали! Вечная борьба: кто сильнее, тот и прав! Это я приду к власти – и я их прощу?! – Он вскинул вверх кулак. – Я их, гадов, на пожизненно всех пересажаю!

– Недопустимый гуманизм, – вставил Легин. – Они чище работали – стреляли. Отец Димитрий только головой покручивал и усмехался растерянно.

– Ну это вы, ребята, наверно, шутите, оставьте, не надо так шутить. Не то ведь можно подумать, что и вас не напрасно изолировали.

– Вот, вот – не напрасно! И они так считают – не напрасно! – Лось безнадежно махнул рукой. – Я – атеист, я верю в силу… Вот мой корешок по партии, Рост, с разбитой челюстью. Я за эту челюсть десяток и выворочу. – Узкоплечий, но хлесткий и жилистый, Лось так и изогнулся, демонстрируя удар. – Поднимайся, подельник, шахматы попросим.

– Анальгину, – прошамкал я, поднимаясь. А Легин неотступно закручивал на свой лад:

– Оставь их, отец Димитрий, это наши штурмовики, в какой-то час и они поработают… А мы с вами поговорим о душе.

– И это о душе. Как только о современной партийности и политике, так все и вращается вокруг захвата власти, вокруг тюрьмы да насилия. И говорить об этом совестно, и не только вы так… И я не из покорных, я ведь тоже бунтарь. Но ваш бунт – слепой, насилие ваше слепое – и это ужасно, хотя и в замыслах, а все равно ужасно. Вечное наущение дьявола, и не справиться с этим никакой силой, только любовью да смирением. Не верьте никогда, что свершившие переворот благостнее тех, которых свергли. Политические авантюристы, одни жесточе других – всякий раз приходят наиболее жестокие. Если уж и приемлемо, то только национальное движение, против инородного засилья.

– Отец Димитрий, а ведь можно решить, что и вас не зря в кутузку упрятали, – заметил Лось.

– Не зря, Виталий, не зря! – весело согласился о. Димитрий. – А иначе как бы я понял, что у Христа нет ничего случайного – не согрешишь, говорят, не покаешься.

– Я вроде бы и готов принять Бога, но только вообще, – с долей начетничества продолжал Легин, – только ведь в таком случае необходимо совмещаться с личностным богом. А я не могу понять, как этот Бог мог отдать себя на распятие – сам-то он ладно, его дело – и тем самым расколоть и загубить избранный или присвоенный им себе народ? Где тут логика, в чем божественное провидение – мне не ясно. Я должен принять Христа за Бога – а как это: «не мир, но меч?» Мне необходима ясность – это первое.

Легин говорил и говорил, весьма четко строя свои мысли. Я слушал его внимательно и пристрастно, но никак не мог определить – что это? Определил одним словом отец Димитрий:

– Это словоблудие… Но это и слишком серьезно. – Склонив голову, о. Димитрий пощипывал бороду, был он, видимо, далек от желания спорить. – Непосильные вопросы, неподъемные. Сказано: пути Господни неисповедимы… А иначе Господа и не восприняли бы, и в другом народе поступили