По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Вот и добро, а то ведь как стукач – и нашим, и вашим… Оставался день до отбытия Лося, когда Легин часа за два до подъема всех нас переполошил – заставил проснуться и выслушать, причем говорил он на редкость сбивчиво:

– Прошу простить. Предположим так: я видел сон. Но так видят вещие сны, это из тех снов, когда на грани сна и реальности, когда в реальности невозможно было бы воспринять – только во сне, хотя и жаль, но нет такой реальности. Так вот, предположим, сон, нет – реальность… – И вновь эта натянутая резиновая улыбка, растянутость рта и напряженность шеи. – Я понимаю, это во сне, что мне предлагается, что ли, выбор: пути, деятельности – будущей жизни. И я не знаю, что выбрать, хотя и чувствую две реальности. И люди вокруг как будто копошатся, а мне надо идти, даже не идти – жить. А как? И я думаю: Господи, скажи мне, что делать, как быть – я пойму. И я услышал голос, и голос этот вошел в меня – это уже не во сне, конечно же, не во сне! – не через уши, через всю плоть: абсолютное понимание, понимаете, ставшее моей плотью. Я и теперь чувствую этот голос в теле моем: иди, куда решил идти, прими – или бездна и пропасть. Даже нет, не в словах дело, но все эти слова вошли в понятие – крестись, прими крещение, другого нет. И это не слова, это что-то, что я не могу объяснить…

Он умолк, и долго глаза его точно молили о пощаде.

5

И настал час, который, по нашим наблюдениям, не просматривался вертухаями в глазок, да и вертухаи дежурили ленивые.

Все выглядело несколько карикатурно – и в то же время неподдельно серьезно.

Карикатурность – в самой обстановке, в условиях: Лось крутился возле двери, заслонял глазок; на тумбочке дюралевый чайник с водой; посреди камеры Легин в семейных трусах, сзади него стою я и вижу, как на затылке Легина двигается кожа; а впереди отец Димитрий быстро и малопонятно свершает обряд: читает молитвы, в чем-то, видимо, путаясь, что-то опуская, ведь у него под руками нет ни книг, ни помощника. Понятно, на нем нет и облачения, и даже крест – нательный. Потому-то все и напоминает игру.

И все-таки священник есть священник, его сан, его особость в миру, его знания и даже голос заставляют поверить, что в камере свершается таинство.

И уже проговорил Легин «Верую» и не спутался, уже окроплен водой, уже брошены в воду волосы Легина, скрепленные шариком воска, уже и Лось в небрежности отошел от двери – как вдруг упала кормушка и вертухай простужено рыкнул:

– Чего, говорю, тут?! – И понес… Но тотчас же перекрыл его Лось:

– Ты что тявкаешь?! – А сам враз и загородил собой всю видимость. – Человек заболел, человек штаны снял – хам, вертухай, везде нос суешь! Открой дверь да войди – войди, говорю! – Знает прекрасно: не откроет, не войдет. Вызовет второго, третьего и только тогда откроет дверь и войдет в камеру. – Иди отсюда, убери свою харю! – И Лось грохает кулаком в дверь.

Кормушка захлопнулась. Обряд уже свершился, в камере обычная расстановка.

– Мое пребывание во владимирской даче завершается карцером! – торжественно объявил Лось. – Сейчас прибегут за мной.

Из-за двери доносится шум, наконец как будто возня за дверью, и наконец лязгает замок.

– С вещами на выход! – Это Лосю и отцу Димитрию.

Обнялись – до встречи. Через несколько минут в камере мы остались вдвоем с Легиным.

* * *

Это были дни, которые законно обособились в памяти. Впереди ведь было столько дней беспамятных – серых, однообразных, когда даже на прогулку не хотелось идти. Дни эти до удивления стерлись, стушевались, сплавились в уродливый слепок под названием КРЫТКА. В такое время и товарищи по несчастью надоедают, так что и глаза не глядят на сокамерника. А уж потом настигают усталость и уныние, и ты начинаешь понимать, что замурован в каменном мешке, что ты хоть и живешь, но уже и умираешь, умер; и во взгляде, в облике, в походке, в манере жестикулировать и говорить откладывается и оформляется то характерное, что позволяет и через много лет даже со стороны узнать-углядеть невольника советских тюрем – все мы подельники.

И только на пересылке тебя встретят с пониманием: крытники пришли, на штрафняк идут. И чайком угостят, и место поудобнее уступят, и на махру не поскупятся.

Пересылка в Мордовии – лагерь о трех бараках с изолятором; здесь мало политических и много бытовиков; здесь негде приткнуться – вечно битком, здесь в открытую чифирят и колются, мечут банк. За зону выводят небольшую бригаду – на погрузку-выгрузку. Здесь кайф, здесь неумолчная гитара с осипшими, надрывными голосами – здесь вечный малый пир во время большой чумы. И кто-то здесь годами, а нам – короткая пересылка, две-три ночи, а то и одна. И хорошо, если летом, и хорошо, если в зоне, а не в изоляторе – в строгой пересыльной тюрьме.

Я прибыл из крытой по теплу. Оказалось, что время после суда, сидение в камере с Родей, мне зачлось в срок крытой.

И вот на пересылке, ослабевший, я бродил по зоне и точно шалел – дышал и не мог надышаться.

На кирпиче

1

Штрафняк. Небольшой кирпичный заводишко, вахта, вышки, проволока, собаки, столовая с «лепильней» и прачечной и единственный барак с двумя секциями – вот и все.

«А это уже каторга, самая настоящая каторга», – первое, что подумал я, озираясь вокруг. Кандалы не нужны, кандалы мешали бы работать, выполнять план, а ведь труд – облагораживает человека. Здесь не призывают к труду, насильно не заставляют работать: немедленно в карцер, на спец или в крытую. И что-то доказывать – бесполезно. Выход один – работать. Если хозяин или Кум, он же режим, сочтут тебя достойным, как поощрение к труду – отправят на общий режим через полгода, через год. Другого пути нет, все другое – на погибель.

– Эй ты, борода, – окликнул конвоир, – ты тут сам устраивайся. Тут у них по мастям – духари да глухари. Начальнику отряда доложишь. – И пошел через зону, видимо, по делам службы.

Барак как барак, только на окнах решетки да на дверях мощные пробои, как на складах или магазинах, чтобы при надобности замок снаружи повесить.

Дневальный шоркал шваброй возле питьевого бачка и то ли ворчал, то ли бубнил что-то себе