По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Легин и Додик, да сверху совел Доктор. Я не шел, они не звали. Ущемленный бесцеремонностью, я взялся за швабру – протер под умывальником, возле бачка, вынес ведро слива, пошуровал печь, и, когда проходил мимо, Лось окликнул:

– Борода, завари. – Он держал в руке оставшиеся полпачки чая.

Я не отозвался, губ не разжал. Прошел к Пантюшиной вагонке, присел рядом.

– Ну что? – открывая глаза, спросил он.

– Ничего… Я знаешь, кажется, выжил.

– И что? – Пантюша усмехнулся.

– Завтра на кирпич, а ты – оставайся.

– Лады, – ответил он неопределенно.

В знак благодарности я сдавил ему руку повыше локтя. Он смешно моргнул глазами.

– Андрей, а у тебя сила в руках появилась… Подкормиться бы нам.

– А где же я жить буду? – пробился до слуха голос Легина. – У вас тут как в камере – биточком.

– Во второй места есть, – подсказал Доктор.

– Да вы что, лубянские! Я с вами! – взвился Легин. – Или все туда.

Засмеялись. А меня озарило: я должен уйти – навсегда во вторую секцию… И как будто все определялось само собою. Я прошел к своей вагонке, прикидывая в уме, что бы не забыть. Настало и для меня время принимать решения и выполнять их, настало время и моего выбора.

Они болтали и по-русски, и по-английски и, видимо, ждали, когда я заварю им чай. И в этом ничего обидного, тем более унизительного – заварить чай. Это ведь обычное дело, но явно определилось отчуждение, отчуждение не от них – отчуждение от ненависти.

Я надел шапку, бушлат, выгреб из тумбочки свои пожитки и скрутил постель.

– Ты что? – спросил с вагонки Доктор.

– Ничего, – говорю, – высоко лазить. – Прихватил под руку постель и пошел к выходу. Вслед молчали.

На дворе Пантюша носил дрова.

4

Уже месяц работал я на кирпиче. И если первую неделю меня буквально мотала груженая тачка с широко раскинутыми ручками, то теперь я сравнительно ловко гонял ее, так что и колесо с откатной тесины не срывалось. Я даже научился думать о постороннем во время этой средневековой работы.

Неделю назад двадцать семь «подельников» ушли этапом на общий режим. Надо ждать свежего пополнения, а пока – свободные места в обеих секциях.

В тот вечер, когда я переселился во вторую и уже готовился ко сну, вдруг объявился Легин. Был он капризно напряжен, губы его выгибались.

– Рост, – сказал он с чувством удивления, – ты меня давишь. Не сажай меня на парашу.

– Я завтра иду на кирпич.

– И что?

– Я давно хотел…

– Кирпич делать?

– И кирпич тоже…

– Мы же крытники… А здесь наполовину шушера.

Теперь и я усмехнулся, подумав: недалеко ушли мы от бытовиков.

– Каждому свое. Я, может, в бега хочу.

– Тогда не обессудь, я не в паре. Бай-бай. – Он вскинул ладонь и резко повернулся.

Ссоры не было, ссоры и не могло быть, но отчуждение обозначилось. И уже после большого этапа, когда ушел и Пантюша, и Кривоносов, во время перекура Легин сказал:

– Рост, кантуйся к нам, на свое же место.

– Взлезать высоко и читать слепо.

– Не затеряйся, Ростик. – Тяжелые веки Легина поплыли вниз.

– Найдут, – отговорился я…

Вот и сегодня после баланды и каши в обед он пристроился ко мне перекурить; затянулись, поплевали под ноги и поговорили:

– Чем займешься после звонка?

– Э, до звонка дожить… Историей, думал.

Он пожал плечами:

– Я физикой столько же занимался… На своем, Ростик, теперь крест ставь, трамвай ушел, искры осыпались… В тридцать лет смешно на первый курс. Нам ведь всем молочные зубы… повыдрали. Теперь с ходу – и в дело, хоть свару варить, хоть банковать.

– Один уже сварился – в психушке.

– Боишься? Шесть-пять?

– Уже отбоялся, – сказал, а в желудке так и заныло: неужели же достоинства не осталось?

– Наш универ здесь – такая уж планида.

– Что думать, у нас еще сроку на троих дураков… Пошли дутые кирпичи изобретать, чтобы и теплые, и легкие.

И мы пошли, и в тот день не сказали больше ни слова друг другу. А у меня внутри так и продолжало ныть. Не знаю, понял ли я, что тогда началась переоценка жизни, переоценка идеи.

* * *

Я физически ощутил, как от меня отпадает и вот-вот отпадет раньше срока становое десятилетие – от двадцати до тридцати. В советских условиях это те годы, когда человек получает образование, профессию, обзаводится семьей, когда переступает рубеж и начинает числиться самым важным в отечестве человеком – зрелым, трудягой. И вот этого десятилетия я и лишусь – пластом отвалится. Я буду катать тачку, укладывать в штабели кирпич, скитаться по зонам, читать случайные книги и выживать, выживать – и это за то, что лишь посмел что-то сказать – не сделать! – посмел не так подумать. И бессилен человек бунтовать перед запреткой. Народ сломлен – сопротивления нет…

Под билом трижды звякнула рельса. И кто-то сказал: пошли. И дробно постукивали, постукивали кирзовые ботинки по мерзлым тесовым щитам, заляпанным глиной.

И вокруг обтаявший, затоптанный с глиной, смерзшийся в ледяные морщины снег, черные следы от машин и дышащее тепло от штабелей кирпича. И гарь, и дым, и копоть, осевшая на снег, и угарный запах, и на столбах электролампочки под жестяными блинами, и кирпич, кирпич – сон, голодная шулюмка, каша да обжигающие нутро затяжки моршанской махорки. Так ради чего все это?..

«Ты что, сынок… Не отчаивайся», – говорит мать, и я вижу, как она концом белой шали закрывает свою впалую грудь. Я знаю, что шаль эта из военных времен, шаль эта выручала ее, когда пришлось обменять шубу на пшено и она осталась на зиму в короткой полудошке. Мать говорила: «Ничего, сынок, я ведь не на улице работаю». Как долго живет эта шаль. И тотчас сам себе возразил: «Да не так уж и долго – каких-то двадцать лет. Хотя это иной раз – и вся жизнь…»

«Я ведь, – говорю, – теперь на кирпиче, и фамилия моя – Кирпичников». Она всхлипнула, подошла ближе и тихо сказала:

«Нет, ты Ростов… а я Платонова. Из казаков мы, а сатана глаз свой на нас и положил – вот и гибнем».

«Ты почему так легко оделась? Зима.»

«А мне, сынок, не холодно».

«Это в лицо от кирпича тепло, а спина-то холодная».

Матушка горько улыбается и на глазах начинает стареть, стареть – и вот уже старая и седая вплотную подходит ко мне:

«Давай, сынок, я тебя угрею, у тебя и на спине иней». – Она обняла меня и заплакала, а я чувствую, как зубы мои заныли