По грехам нашим - Борис Федорович Споров

2 июля. Никак не освоюсь с тем, что освободился – живу как на пересылке, да и не хочу осознавать освобождение, боюсь.

Самозащита Ростова сработала неплохо. По крайнем мере, кто освобождался, просидев хотя бы два года, все подпадали под нервный колотун, болели, и это не от смены климата – от расслабленности, от нервного истощения. Там, на нервах, а тут враз и расслабился – и развалился. Рост этого избежал, потому что внутренне так и остался в лагере.

Наконец оформил паспорт и все остальное. В жизни ничего не изменилось: таскаю на горбу железо и доски, что-то ломаю, курочу, а в балке – как на вагонке на втором этаже. Благо, не привыкать.

Народ серый, даже тупой, как будто одурманенные. Не понимают простых вещей, верят в будущее и полагают, что политических заключенных у нас вовсе нет – все бытовики. Понятно, говорю: сидел за драку.

6 июля. Вчера бригада получила зарплату. Упились до свинства. В сумерках то в одном конце балкового лагеря, то в другом вспыхивали драки. И пьют, пьют – бригада не работает. С утра я вышел на объект, но уже до обеда смылся на лесное озеро, хоть отдохнуть в тишине и одиночестве. Помыл голову, поплавал – сижу под солнышком, жую кусок хлеба и заполняю зеленую тайшетскую тетрадь.

Нет-нет и оглянусь: а где же конвой? Приучили.

10 июля. Пили мужики, пили – сполохнулись: побежали на объект. И вот крушат, ломают – без перекуров вкалывают, причем с отчаянным безразличием. Бугор объявил субботу и воскресенье рабочими днями. Я отказался работать… Он объяснил, и я понял так: пьют они, когда хотят и сколько заблагорассудится, но практически живут без выходных и без претензий к начальству и по быту, и по условиям труда. Я попытался тоже объяснить, сказав: это же самопорабощение – травиться водкой, работать за водку, да еще висеть на крючке – без права требовать хотя бы законное. Это же чистейшее рабство для дураков. Бугор с похмелья пялился, пялился – и соскочил с чеки:

– Ты чего, откуда шлепнулся? Какое рабство, когда гуляем как хотим! Да кто здесь поиначе, однако, и вкалывать станет! Не видишь: тут же лосем и затрубишь, баб и тех нету. Тем и живем, что платят прилично и пить – свобода…

На этом и разошлись. В субботу и воскресенье на работу я не вышел.

15 июля. Никак не могу отмыться от грязи. Я, как старая дева, в тридцать лет свершил свое запоздалое грехопадение. Ужас… Полупьяная Анька-Швабра, болтаясь по балкам, восхотела, чтобы я с ней переспал. От нее воняло сивухой, табаком и еще какой-то падалью. И вот лезет, хватает, стягивает с себя трусишки… И я не могу оттолкнуть ее, не могу отвернуться – и не только потому, что и сам-то не лучше, – но меня до умопомрачения ломит похоть, мутят желания. И я опускаюсь в эту шалманную грязь – вот тебе королева, вот и девственница, о коих уже лет пятнадцать грезило воспаленное воображение… А вонючая Анька тотчас начала канючить: налей стакан.

«Можно ли так, в такую-то тухлятину?» – спрашиваю себя, а ответ один: значит, можно.

17 июля. Наконец и я получил зарплату. Вернул долги. На ноги купил недорогие туфли. В кирзовых ботинках ходить невозможно – унизительно.

И вновь балки гудят, как гадюшники. Водку несут ящиками. Пытался уговаривать – смотрят как на зачумленного или далеко-далеко отправляют матом. Здесь страшнее лагеря.

20 июля. Попытался глянуть со стороны на все это «ударное» строительство – зона, страшная зона: вот жилая – балки, рабочая – объект. Все рядом, можно не переодеваться – зона! Такие же распорядители и надзиратели, специалисты на производстве. Работа – балок, балок – работа. И одинаковое будущее: там – освобождение, здесь – грядущее трудо- и бытоустройство.

И все-таки разница есть: здесь я могу уволиться и уехать. И ужасает: какой разврат, какая погибель для молодежи – вот такие молодежные стройки. Хуже лагерей.

21 июля. Как устраиваться в будущем – не знаю… Учиться заочно? Но ведь для этого надо иметь хотя бы крышу над головой. Даже этого нет.

22 июля. Знатный разговор с посланцем от бригады. Малый лет двадцати, год по семьдесят четвертой отсидел. Одним словом – Шурик. И говорит он, морща и вздергивая нос:

– Ростов, а когда прописываться будем? Коллектив интересуется.

– Что значит – прописываться?

– Ты что, сельский? С получкой – напоить бригаду, а иначе… – Он поскреб пальцем по горлу и, поигрывая плечами, развел руки в стороны. – Не сработаемся.

– Задвинуть бы тебе между глаз… Вы что, шоколы?

– Нет, – говорит, – так положено. Здесь свои законы. Народ ждет.

– Тоже дворяне – ждет, законы… Вот и скажи законникам, что я… кладу на такие законы. Я только от хозяина…

– У-у-у, – прогудел Шурик, – ништяк… Народ не поймет.

Вот такой разговор. Понятно, большинство и не таких на четыре кости ставило.

Пить я не хочу и не буду, но попробуй убеди балок, что на это ты имеешь право – ого! За горло берут – уподобляют. Выручает, что «оттуда», – побаиваются давить, и язву желудка не оспаривают, хотя никакой язвы у меня нет. Грудь у меня болит.

Смотрю и удивляюсь – вокруг строительство безумия. Могут раму готовую или дверь разбить и сжечь. Завезли паркет – непонятно зачем, для кого, свалили в кучу. Так этот паркет связками носят топить кухню: удобно и жарко горит. Дорогое оборудование под дождем – толем не покроют. Ну, проказа! Так только бытовики в лагере могут. Здесь – комсомольско-молодежная стройка, а отношение к материальным ценностям – одинаковое.

Господи, долго ли буду здесь? В балке зимой я окочурюсь, в чунских бараках теплее.

2 августа. Смотрю, идут сегодня с получкой, и каждый пятерку Шурику в лапу сует. А он в карман – швырк, швырк. Прохожу без подачки.

– А ты что мимо хиляешь?

– Что за фонд обороны?

– Даш-баш, прорабу на лапу.

– Я не подписывался.

– Смотри, – говорит, – тебе жить…

Сели перекурить. Говорю бугру:

– Что же это вы унижаетесь? Мало того, что горбитесь, так еще и поборы для прораба. Дешевая малина – с рабов взятки берут.

Окрысился, выругался матом и ушел. А бригада: ур-ур-ур… Скоро они меня отторгнут.

5 августа. Сегодня трое на глотку брали, качают права. Нет, здесь хуже лагеря. Там хоть люди вокруг и цель прямая – освободиться. А здесь – вечная ссылка к орангутангам.

Купил с получки дешевенький костюм