По грехам нашим - Борис Федорович Споров

На третий вечер Родя затащил меня к себе в секцию, думаю, с одной целью – познакомить с Третьяковым. Лет пятидесяти, невысокого роста, плотный и крепкий, с благообразным хмурым лицом, Третьяков еще долго поражал меня своим своеволием, диковинным умением и способностью поставить себя так, что даже лагерная администрация вынуждена была считаться с ним. Среди православного люда таких в лагере не встречалось – Третьяков был вызывающе верующим человеком. Он молился негромко, но всегда вслух, и окружающие могли знать, о чем он молит Господа. Даже перед миской баланды в любом окружении он читал «Отче наш». С кем угодно вступал в полемику по вопросам веры, с негодованием поносил любую секту. И мне не раз доводилось слышать его гневные обличения:

– Тоже мне иеговисты! И ведь к христианству пристегиваются, христопродавцы! То они Христа не признают, то Богородицу, то церковь не признают! А того не могут понять, иуды, что все секты из сатанинского гнезда, из Америки выползни. Вот уж дьяволица, а не государство – вот уж кому содомский конец уготован! Читаете Евангелие, фарисеи, и не видите ничего! Вот уж затмило – чертополох, не вера!..

Слова, может, сами по себе и ничто, но гром, но буйство духа! Даже сектантские бойцы не схлестывались с Третьяковым. А украинцы православные, те величали Третьякова «батькой».

Когда мы познакомились, он строго глянул на меня и сказал:

– Вот ведь мудрено: Спасителя напоминает обликом своим, а живет советской отрицаловкой. Что ли, язычник?

– Я, Иван Васильевич, крещеный, от матушки знаю, – говорю, а сам посмеиваюсь.

– Ладно, хоть так… И нечего лыбиться. Не знаешь, для чего и сюда угодил… А для того, чтобы поумнел через чужие страдания, свои-то не поймешь… Родя! – спохватился Третьяков. – Тебе же письмо, а я и заболтался…

Родион, отстранившись, читал письмо, рот его вздрагивал, и лицо нервно оттенивалось.

– Я ведь грешник, – между тем простовато говорил Третьяков, – и грехоносен я до ужаса, как все вы, вместе взятые, но никак не могу иначе: обнаглело все это воинство сатанинское – сектантство, ересь, язычество и шаманство, – ну деться некуда, ну заклевали! Православному нигде не спрятаться – ни дома, ни в церкви, ни даже здесь! Ни от туристов, ни от чекистов не отобьешься… Я и Кума, прежде чем говорить с ним, осеняю крестом – хоть так очистить…

– Сестра пишет… сына в школу отправила. – Родион аккуратно вложил письмо в конверт, глубоко вздохнул, и такая-то тоска, видимо, стиснула его, что Третьяков невольно засмеялся и приобнял за плечо горемыку:

– Отступись от мрака. Меня жена и трое детей ждут… А ты вспомни: Господа нашего Иисуса Христа на кресте распяли – представь только: Господа! А что наш крест? Для поумнения. Чтобы к Истине лицом обратились…

* * *

Отдохнуть мне позволили три дня, на четвертый день я вышел на работу.

Кирпичный завод самого примитивного производства. Никакой механизации – ручной труд. Я оказался в звене украинцев: мы закладывали сырой кирпич в печи для обжига. По четыре кирпича на лотке. И так-то я наподнимался в первый же день, что к вечеру занемог. Это был первый трудовой день в моей жизни. Я понимал, что надо хотя бы привыкнуть к работе, втянуться; впрочем, я все понимал, но не мог понять, по какому праву меня, поработив, заставляют надрываться во благо коммунистической тирании. Неужели униженный и оскорбленный, плененный и изуродованный, я не могу плюнуть и отказаться хотя бы гнуть на них спину. Пусть гноят, пусть отправляют в крытку – не хочу, не буду рабом… Я чувствовал, как дрожат мои руки и ноги, как, выгибаясь, ломится и дрожит позвоночник, я чувствовал, как содрогается от негодования моя душа, как весь мой организм готов забиться в истерике, – и в это время чья-то рука веско легла на мое плечо. Третьяков.

– Не надо в крытую, – холодно сказал он, – здесь все-таки вместе, здесь воздух… Смысла человеческого существования нет – все в этом.

2

Теперь-то и я понимаю, что страдал я не столько от тяжести труда, страдал я от духовного и телесного недуга – все действовало на меня разрушающе. Я шел на работу и уже заранее от этой работы меня выворачивало; я видел кирпичи на поддонах – и они заранее представлялись мне отвратительно пудовыми. Однажды к концу смены я упал, лишившись сознания. А недели через три я уже с трудом передвигал ноги. Вновь начался глухой кашель, надрывалось в боках и груди. И я понял: еще один шаг – и апатия, безразличие подломят, подомнут меня окончательно, так что и сам я уже не смогу подняться. Уже и тогда не было желания жить.

В то утро мне показалось, что я уже на что-то решился. Я еще не знал на что, но приободрился и даже вышел на улицу под умывальник по пояс обнаженным. Я стоял на холодном ветру и торжествующе смотрел на запретку. Я понимал, что одолеть эту запретку невозможно, но презреть ее, одолев себя, я вправе. Крайности сходились. Надо лишь обмыться хорошо, хотя бы по пояс, и надеть чистое белье…

Подошел Пантюша – тоже по пояс обнаженный. И я обомлел: невысокий, невзрачный Пантюша, но он весь так и переливался налитыми мышцами – крепко сколочен! И даже на спине плитами ходили мышцы, когда он спокойно плескался под умывальником.

– Айда, Рост, дело есть. – И пошел в секцию, до предела суров и непроницаем. Вот так Пантюша – вечный гегемон.

– Я могу тебя подменить. Ты сорвешься, – хладнокровно сказал Пантюша, наводя по кружке сладкого пойла. – Ты не приобщенный, тебя жизнь и притирает. А на запретку гавкать не надо… Оставайся в секции за дневального, а я на кирпич, с начальником переговорю сам.

Не в силах тотчас освоить предложение, я не нашел ничего лучшего, как спросить:

– Слушай, откуда у тебя такие мышцы? – и тронул его за руку.

Пантюша поморщился:

– От сырости… Я ведь до хозяина не макароны продувал – девять лет в кузнечном цехе мантулил… Ладно об этом. Все у меня здесь в порядке, кипятком запасись вовремя. Засветит Кум, скажи, Пантелеев с начальником отряда договорился.

Когда я остался в секции один, то, наверно, впервые понял, что не хватало мне прежде всего одиночества, чтобы без глаз посторонних, без голосов… Пантюша, Пантюша, а как же зовут его – Леня, Петя, Борис? А ведь он пошел за меня чалить кирпич… Он и на воле чалил,