По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Никакой веры! – тихо воскликнул Легин, глаза его как будто остеклились, подбородок прилип к груди. – Я должен все знать, что непосредственно и реально, лишь недоступное познанию я приму на веру, а что-то и не приму. Моисей беседовал с Богом, но не видел Бога. И я воспринимаю на веру, но это лишь потому, что Моисей говорил с Богом. Если же Бог сам по себе, а я сам по себе – это не мой Бог…

– Ты, Саша, не сердцем, не душой хотел бы познать Бога, а разумом, непосредственным опытом, – после минутного молчания заключил отец Димитрий. Было ясно, что ему в тягость такая беседа, и он действительно сказал: – Отложим до вечера… душа что-то возмущается.

Вскоре его увели в цех штамповать значки.

– Попы для слабых, – огрызнулся Лось. – Хотя при сильной власти они необходимы для утешения. Только и всего.

– Лось, ты в ауте – учи английский… Человечество ни одного дня не существовало без Бога, без религии, это самый древний институт на земле. Его не только необходимо знать, но и взаимопроникаться, иначе ничего не поймешь…

* * *

Выбитые зубы, изуродованная челюсть, постоянная боль основательно приучили меня молчать – терпеть и молчать; нервы мои сдавали день ото дня – и поманил Захарий.

В это время в тюрьме и объявился зубной врач. Высокий носатый еврей с лошадиными зубами точно заржал:

– Во уделали, всю пасть разворотили! – Он мыкнул, хищно оскалился и, повторяя: – Придется потерпеть, придется потерпеть, – принялся за дело: развел полоскание, приготовил инструмент и, щерясь, подступил ко мне: – Во костоломы, во спецы… Шире, шире, ну, отвори пасть! (Господи, подумал я, Кабан!) Тебя, милый, надо бы на операционный стол… Оп-па! – И он вытащил что-то из десны пинцетом. И еще раз «оп-па!» и еще. Наконец и возмутился: – Ну, морды, надкостница гниет!.. Терпи, терпи… – И швырк, швырк, как напильником по кости. – Во как! Наверно, и в штанах взмокло! Чичас промоем как следует да вгоню тебе пару кубиков… Ты не сектант? Нет. Ну тем более… Врагов народа надо беречь и лечить тоже. Пасть открой, пасть! Вот так – сплевывай…

Часа полтора он терзал меня, я уже ничего не соображал; казалось, вот-вот – и я лишусь сознания.

В камеру меня вели под руки.

Рот мой был забит тампонами. Упал на лежак и точно лишился сознания – и до сих пор не верю, что уснул. Проспал обед, меня разбудили к ужину. Я вытягивал изо рта и швырял в парашу марлю и вату, ругался матом, но уже и тогда чувствовал, что прежней боли во рту нет, боль другая, в позвоночник не ударяет.

С того дня жил я в благостном страхе – вот сейчас и начнется нестерпимая боль, вновь клянчить анальгин… Но боли не было, и я лелеял затишье.

Лось сидел за английским. Легин вышагивал по камере.

– Нет, Лось, ты бездуховное существо. Но и ты придешь к желанию вечности. Помнишь, как говорил шустряк Вольтер: если бы не было, то выдумали бы. А это мужик из хохмачей.

– Пусть хохмит, а я буду всерьез, чтобы из-под фундамента и рвануть.

– Умница. Но ведь не смогли же сделать богами ни Бронштейна, ни Ульянова – хорошая фамилия, так и представляется толстая баба: Ульяна… Даже фамилии, имена русские не предрасполагают к бунту – поневоле псевдоним возьмешь. А Бог нужен – идол не выдерживает конкуренции. Знаешь, как понесут Ульяна, не сейчас, потом? Что ты, только шерсть клочьями полетит! Потому что идол. Зато посмотри, какая личность Христос! Две тысячи лет на знамени! И на смерть до сих пор идут – во имя! Его нельзя разжаловать, его можно только подменить.

– Подменяй. Я взрывать буду. – Лось сокрушенно вздохнул. – Меня взрастили разрушителем, и я жажду только разрушения – и вечно буду мстить и разрушать.

– Нет, а я, наверно, поклонюсь отцу Димитрию, пусть он меня крестит – здесь, в камере. На потом, а?

Лось медленно отложил книгу и, поджав губы, с минуту щурился на Легина.

– Слушай, а ведь это вещь. – Бледный восторг отразился на лице Лося. – Венчался же Ульян со своей Ульяной… в ссылке…

– Молодец. Ты умный боевик, и я не оставлю тебя… Ростик, а ты что молчишь?

Но и тогда я промолчал, я думал об о. Димитрии: примет ли он такое предложение?

4

«Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым… Распятого же за ны при Понтийском Пилате…» – монотонно, вполголоса считывал с памяти отец Димитрий, а Легин карандашом записывал на лист бумаги Символ веры. Тогда Легин уже объявил о своем желании креститься. Тихонько велась подготовка, выверялось и определялось более подходящее время. Лось торопил, у него заканчивалась крытка, а ему очень уж хотелось быть свидетелем обращения Легина. Нет, он не посмеивался, он видел в этом какой-то особый, прямо-таки мистический смысл.

А я наблюдал за Легиным. Неужели, думал я, все это для него только форма?

Действие проявилось разительное: пока Легин заучивал необходимые молитвы, пока выслушивал наставления и поучения отца Димитрия, не как собеседник, спорящий на равных, а как кроткий послушник, – день ото дня он как будто робел, подпадая под иную кабальную зависимость. Мне представлялось, что он утрачивает свободу внутреннюю, а крестившись, и вовсе станет «рабом Божьим» на уровне отца Димитрия – какая уж тут свобода! Он будто вступал в политическую организацию, в то же время являясь учредителем другой организации, так что где-то предстояло втирать очки, небезобидно врать. Сделка?

Легин притих. Изредка он резиново улыбался и начинал объяснять Лосю или мне, что останется прежним, на прежней политической платформе. Однако стал он раздражительным, вспыльчивым, бросил английский, в чем преуспел очень, так что читал без словаря любую адоптацию. А когда уже определили день крещения, Легин вдруг заявил:

– Отец Димитрий, я, пожалуй, не буду креститься, я не готов к принятию такого таинства. – Был он спокоен и сосредоточен. – Как вы считаете, пережить сомнения или вопреки всему?

– Я ожидал этого. – Отец Димитрий и руки развел, лицо его умильно опечалилось. – Бесы это, Саша, бесы, это они морочат… Можно и нужно пережить. Только вот принимать решения следует твердо, чтобы без лазейки. А уж в нашем деле никакого понуждения. Господь наш Иисус Христос предоставил человеку полную