По грехам нашим - Борис Федорович Споров

на сохранение он клал медные денежки с тем, чтобы именно эти денежки в церкви подать нищим. И он задыхался от восторга, когда клал в протянутую руку денежку. Могут ли не оставить след в сердце столь сильные чувства?

Но рядом и противоборство. В четырнадцать-пятнадцать лет Родя заявил:

– Не пойду, там одни старухи… Я вступаю в комсомол – все вступают. – Тогда вступали в обязательном порядке и только всем классом. И тут уж бабушка ничего не могла поделать. Внук вступил в комсомол, внук в институт сдал все экзамены на отлично, внук вошел в антисоветскую группу и вскоре сел на пять лет… Вот этого бабушка не пережила – ее отпели.

3

Шел суд, и внешне, наверно, трудно было понять, их ли судят или они судят власть. Пятнадцать молодых парней и шестнадцатый – Каин, сидевший на скамье подсудимых. Он отказывался от всех, он не признавал никаких партий, он не подписал ни одного протокола допроса, он не признавал себя виновным и отметал все от начала и до конца – показывал молодым, как надо вести себя в партийном деле, – в условиях хрущевского режима такое еще проходило.

– Вот он и утер всем нос, Каин, – навалившись на стену и прикрыв глаза, тихо говорил Родя. – А мне сердце, мне все нутро раздирает… Нет, Рост, я, наверно, все-таки отвального сыграю. А то ведь отправят в зону – и как я смотреть буду, что скажу, а мне еще три года баланду вместе черпать…

Я сердцем осязал – это не слова, не треп, за такими словами следует дело. И мне вдруг стало по-братски жаль его, одинокого и заблудшего, как и сам я, только себя-то я все же повыгоднее выставлял. Понятно, из жалости шубу не сошьешь. А что я мог сказать ему, сам изуродованный, с полновесным сроком – до тридцати! И я, пожалуй, без особой настороженности и думы, даже для себя неожиданно сказал – я ведь никому об этом не говорил:

– Я когда ушел, Родя, и когда уже верст двадцать, может, отмахал в сторону заката солнца, знаешь, я вдруг правду понял, что бежать мне некуда – дальше я уже не бежал, шагом шел. И понимаешь, все эти группы и партии, за выход из которых – смерть, – это, знаешь, от безысходности и безумия, когда бежать некуда. Там, где в устав организации вводится смерть как условие подчинения и дисциплины – это разновидность того же сатанизма. Так стоит ли лыки драть? Распадается – пусть. Не доносил, не стучал – и отхлынь… Я, Родя, опыт обрел: прежде чем бежать, надо уяснить – куда бежать. А бежать впереди паровоза – задавит. Даже моя месть пошатнулась. Тоже ведь надо знать – во имя чего. Мы, Родя, вроде слепых котят, которых топят в шайке. Лапками сучим, пытаемся царапаться, а света еще не увидели, и карателя не знаем, не видим – кто нас топит?

Родион молчал. Молча он ушел и на послеобеденное заседание суда, где пробыл три с половиной часа. И все так же был он безмолвен и по возвращении. Он молчал, и я, признаться, уже смертельно уставший и от него, и от себя, был рад этому молчанию. Он молчал и еще день, а ночью разбудил меня, тормохнув за плечо:

– Андрей, а Андрей, давай покурим…

И первое, что захотелось, – крикнуть беззубым ртом: «Да пошел ты на…! У меня и так уже дым из ушей идет!» Но даже воспаленные от вечного электрического света, еще окутанные дремотой глаза не могли не заметить, что Родя не «в заскоке». Мы закурили. И все же я полагал, что сейчас и начнется обычное самобичевание. Однако он неожиданно сказал:

– А бежать-то некуда. Нас действительно… как слепых котят. – Он помолчал, все похватывая и похватывая сигарету. – На, – наконец сказал он.

Я подставил ладонь, и он – разжал кулак: и падали прилетевшие в кулаке таблетки люминала – грязненькие, захватанные, залежанные в матрасе, девять штук – вполне достаточно.

– Надо понять, надо пережить, короче – выкинь, я не могу, воли нет выкинуть. – Губы его выгибались, холодом светились глаза. Он, видимо, пытался улыбнуться, но улыбка гасла, не тронув лица теплом и приветом.

Я выбрал две таблетки почище: одну дал ему, вторую сам запил водой, а все оставшиеся смахнул в парашу.

Нещадно болели челюсти.

Скрипнула кормушка, последовал глухой приказ: по местам.

– А что я должен понять? – удивленно подумал Родион вслух.

Я промолчал, я и сам не знал, что же нам – и не только ему и мне – надлежит понять.

Родя спал, похрапывая, до подъема. Наверно, успокоился, не ощущая боками люминала.

А я не спал, лежал и думал: а мне как быть, кто мне-то соврет, чтобы и я поверил, мне-то кому отдать свои «таблетки»?

Приговор был мягкий. Как и ожидалось, Каину повесили десятку. Пятерым – по году крытки, остальных – на штрафняк, в том числе и Родиона. Ему явно полегчало, что и его на штрафняк.

То один, то другой, проходя по коридору, кричали: «Это я (имя рек) – дернули на этап!» Ушел и Родион, исхудавший, прокуренный, он не кричал.

– Может, встретимся, – сказал он уже из двери.

– Вштречимша. На перешилке, – прошепелявил я в ответ и отмахнулся.

Крытка

1

Во Владимир меня привезли рано утром. Только и запомнилось, пока шел от вагона до «воронка»: город на горе – и церковь слева куполами сияет. Вот и все. Да возле тюремных ворот – конвоиры выпрыгнули из фургона, а дверь «воронка» осталась открытой: минут пять и я смотрел в эту дверь на голые холодные деревья, на землю, покрытую мокрыми опавшими листьями. А вдали под горкой – асфальтовая улица-дорога с тротуаром и троллейбусными проводами. И первые прохожие уже спешили на рабский труд. И уж, конечно, никому не было дела до меня, я не существовал в этом городе, и только для тюремщиков – человек-дело… Сейчас и посмеются: экий охламон, с пустыми руками явился! Вывернут карманы, огладят по швам и по поясу, погнут-поломают подошвы ботинок – и в санпропускник. А потом поведут в камеру, и около каждой проходной двери я буду стоять лицом к стене. А потом – камера.

Слышно было, как заурчали на роликах железные тюремные ворота, «воронок» въехал во двор, ворота закрылись – на год.

Все так и было, но до обеда я просидел в отстойнике, после чего повели не в камеру, а на прием к начальнику тюрьмы –