По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Отсчет времени продолжался.

А что, если только вырваться – и бежать безоглядно, бежать, оставляя за спиной лагерь?..

И вновь я спохватывался, и вновь вколачивал гвозди в фанерную заплатку – и плотнее, плотнее прижимал, а по швам подсовывал щепу, и каждую гвоздем, гвоздем, чтобы не текло на голову Пантюше, ведь ему выжить надо, жениться и нарожать детей… Только для чего дети? Чтобы и они сюда пришли доглядывать на вагонках семейные сны?.. Пайку хлеба, соли и фляжку воды, и фляжка алюминиевая досталась от Захария, курево, спички – и все. И ни копейки денег. У стариков есть, у Грица есть, но ни просить, ни красть нельзя… Господи, да и зачем, ничего мне не надо, только бы как птица вольная – и крылья вынесут… И сделать стальную пику – и никто не возьмет меня за руки живого.

Хлесь-тресь молотком по лестнице – работаю, начальник, работаю, не злоумышленник я, я смирный, а за думы – уже сижу.

После пяти я относил лестницы к вахте, там они и лежали до утра.

Со мной творилось непонятное: я превращался в заговорщика в единственном числе. Я еще не знал, в чем мой заговор, но заговорщиком уже был – и постоянно контролировал себя, чтобы не раскрыть свой заговор…

Днем я не успел заделать «заплатку», и когда после полуночи вышел из барака по нужде, то внезапно и понял, что меня буквально тащит на чердак. Поверка через час – и я осторожно ступил на чердачную лестницу возле каптерки. И как только в зияющую дыру я глянул на запретку, так уже точно узнал, в чем заключается мой заговор.

С вышек навстречу друг другу, как из чудищ, изливались прожекторы. На средней вышке надзирателя не было – так всегда, лишь во время непогоды они торчали на всех вышках. Свет прожекторов скрещивался, рассекался, черные провалы обозначались лишь на подходе к вышкам и под скрещениями света – а как с вышек?.. В «мертвой полосе» было рассеянно сумрачно. Темнота начиналась в редколесье. Все было понято и воспринято в несколько минут, но и тогда я все смотрел и смотрел, изучая свет и провальную тьму под средней вышкой. Мысленно я проделывал один и тот же путь… Вздрогнул и даже жилы на шее напряглись. «Стой, кто идет?» – окрикнул с вышки надзиратель. Значит, меняется караул, сейчас пойдут с поверкой. Я быстро спустился с чердака по лестнице в тамбур. В глазах вспыхивали прожекторные сполохи.

И так каждую ночь: я наблюдал и определял время – до тех пор, пока не почувствовал внутреннее успокоение.

Необходима проба – и я пошел. От барака до туалета возле запретки, от туалета до центральной вышки вдоль запретки двадцать шагов, и уже отсюда прямо пошел на запретку – по моим приметам именно здесь темная зона, надо лишь пригнуться – и я пригнулся. Подошел вплотную к проволоке – тихо; взялся за проволоку – тихо; потряс проволоку обеими руками – тихо. Пустая вышка от меня была в шести шагах, за двумя рядами колючей проволоки.

Живой

Меня уже слепо влекла мордовская роща, не своей сенью – отсутствием преграды. И я наперед наверно знал, что все будет ладно, стоит лишь вырваться отсюда – и я обрету крылья, вечную жизнь! Вот какое было чувство. И другое: если я останусь здесь – отпаду вслед за Захарием.

Вечером я отнес к вахте не три лестницы, а две, третья, короткая и легкая, осталась лежать под цоколем барака.

Прошло уже столько лет, а я и до сих пор удивляюсь своему спокойствию в ту ночь, дерзости своей и неустрашимости удивляюсь.

Я взял в руку лестницу и пошел шаг за шагом по проторенному уже маршруту. Лестницу я положил на проволоку запретки и полез. Затрещала, заскрипела проволока, наконец под тяжестью моего тела со скрипом опрокинулась лестница. Господи, я, как медведь, лез напролом – и ничего, вышки молчали. О них я как будто и не думал. Я угадал черные провалы. Стоя под вышкой в запретке, я осторожно перетащил лестницу, подставил ее к вышке так, чтобы не задеть козырька – говорили, что по той проволоке пускают ток, хотя не менее опасно было угодить в свет прожектора. Перевалился на вышку – и вот здесь уже, по моим расчетам, надо было хорониться. Из-за задней стенки глянул на угловую вышку: надзиратель сидел в ближнем углу – значит, он контролировал другую линию, и это хорошо. На БУРовской вышке надзиратель уткнулся в барьер головой – дремал. Самое время – пора! С лицевой стороны к вышке была лестница с плоскими широкими приступками, и уже сверху, спускаясь, я увидел, что напротив вышки проволока в запретке разъята, значит, надзиратели по нужде выбираются через разъемы. Я даже запамятовал, как спустился по лестнице, как пролез через запретку в пролазы, видимо, был я и легок, и гибок – ни один звук не отвлек меня от дела. Я пришел в себя, когда уже во весь рост шел через «мертвую полосу». И вот тут меня охватило чувство, что в затылок мне сию минуту должен грянуть выстрел. В мгновенье язык пересох. Я сжал в руке свое оружие: не дамся, лучше тотчас смерть. Шел я по еле приметной проторке, что, наверно, и позволило мне не зацепиться, не запнуться.

Бухала кровь в груди и в ушах.

Оставались считанные шаги до заветной рощицы, когда за спиной что-то скрипнуло – и нервы мои сдали: в несколько прыжков я достиг крайних деревьев, метнулся в тень, присел и злобно оглянулся. На угловой вышке дежурный крутил прожектор: свет поплясал по зоне, затем развернулся на внешнюю сторону и скользнул по «мертвой полосе».

«Если засек – пустит ракету», – подумал я и зачем-то начал вести отсчет: один, два… Тем временем прожектор взмыл в небо и встал на место, но и тогда ракеты не было. Надзиратель спустился с вышки, оправился, закурил и начал прохаживаться вдоль забора: разминка. Пригнувшись, я кошкой отпрянул в одну тень, в другую, дальше, дальше… Под ногами похрустывало… Уже далеко мигал свет запретки, а я все скакал, как заяц, от куста к кусту. Так продолжалось и еще минут пять – и только тогда как-то вдруг осенило: да ведь я ушел – нагло и тихо ушел! Слабостью