По грехам нашим - Борис Федорович Споров

табуретке, неестественно подвихнув голову… В сторонке валялся узел с зимними тряпками – бушлат, стеганые брюки с высоким поясом, старые подшитые валенки, шапка, рукавицы, портянки… Руки его свело в неожиданности, на пальце зацепился и висел старенький носовой платок. Я взял платок и чуть было не отбросил его – платок влажный, слезы не успели высохнуть. Нам показалось, что и тело Захария еще не совсем остыло. Значит, всю ночь он сидел в темной каптерке, решая извечное быть или не быть. Под топот нарядов он искал выход из своего положения – и не нашел. И слезы лились из его глаз, так в последний раз оплакал он свою судьбу – впрочем, Бог весть, какие то были слезы.

В ту же минуту в каптерку вошел начальник отряда, приказал нам выйти, запер на двери замок и ключ унес с собой.

Мы вошли в секцию. Дрожащими руками Пантюша достал сигареты и все никак не мог прикурить – спички ломались, слетали горящие головки.

– Ну, славяне, это наш крест, судьба наша, – наконец затянувшись, вымолвил он не своим голосом.

Один за другим скучивались зэки, и каждый молча закуривал. Поминальное молчание – и длилось оно минут пять. А затем – крикливое возмущение, негодование. Кто-то наконец спросил:

– Откуда хоть он?

– Откуда, откуда – с Кандалакши пришел!

– Ну, вражья сила, на цеп кують – и идтить некуда… до смерти гноят, паскуды…

– Из брянских он…

– Что, что из брянских! За двадцать-то лет с войной, если кто и был, так теперь никого. В пятьдесят лет человека взяли… Курвы.

– Грошей надо было собрать, а так куда пойдешь.

– Шо гроши, шо?! А с грошами куда? Ни хаты, ни пенсии. Завтра же негде переночевать. И в дом презрения не попадешь… У него же пятерка впереди висела, он и чаял, что здесь и кончит.

– Ну, курва-мама! На партию родную и на советы и мыла не пожалел бы…

Вот тут и понесло вразнос. В минуту перешли на крик – форменная истерия, и как всякая истерика резко и оборвалось… все тот же Гриц сказал:

– Цей хоть сам, детись некуда, и семь десятков прожил… А молодняк, бывало, с фронта взятые, дохли хвитилями, в штабеля зимой хоронили. Э, вже и смерти не понимали… Ни пощады им, ни прощенья – падаль червонная. Кур-рвы, – прорычал он и пошел, окликнув второго бригадира: – Гей, Иван Михайлович, пишлы к нарядчику…

И умолкли, поникли и потянулись к своим заботам, не вспомнив, не подумав, а кто же Захария похоронит, где – ведь он вольный?

– Во, опричники припёрлись. – Пантюша вскинул полные тоски глаза… В тамбуре наряд, вперед прошли лепила и режим – взглянуть, чтобы акт составить. Конвоиры злые, ночь-то не спали…

И смотрели мы через открытую дверь друг на друга с лютой ненавистью, и никто, наверно, тогда не подумал, что кому-то третьему и надобно, чтобы мы друг на друга волками зыркали.

«Вот ведь до чего можно досидеться, и на волю не пойдешь», – думая так, я и не понимал, что именно эти слова в ближайшем будущем станут руководить мной.

Дневалить в секции обязали крепкого мужика – в помощниках он не нуждался. Тогда-то меня и подняли на крышу.

Трудно теперь вспомнить, как складывались думы и замыслы, как зрела и наконец вызрела дерзость, когда уже перешагнуть можно через любое безумие или страх… Жить и думать приходилось в одиночестве, хотя с Пантюшей день ото дня мы сближались, и я уже не посмеивался над единственным его желанием – обзавестись семьей, да и не такой уж он и «Пантюша», каким представлялся.

И все-таки тоску мою неизменно нагнетал Захарий: я представлял, как гибли во время террора и войны все его брянские родственники, как остался человек един, в лагере… Он поведал мне о многих ужасах, свидетелем которых был и которые пережил. Выживал, может, из сотни один – и он выжил. Но когда пробил час освобождения – освободиться смог только через смерть… Я живо представлял и ночь, и слезы, когда человек уже не в силах одолеть себя – непосилен крест, не перешагнуть порог. Перешагни – и откроется иная жизнь, но, оказывается, перешагнуть – значит погибнуть. Это ведь не ветеран партии большевиков, даже не ветеран войны, у этого нет даже места, где бы можно было умереть. Будь он верующим – не поступил бы так, но Захарий – сын блудного времени. Уходят они, Захарии, так и не поняв, что и сами повинны в своей судьбе…

И я порой не замечал, что и сам сидел на крыше – и плакал, во мне плакал Захарий, уже с бечевой на горле севший на свою табуреточку, он лишь чуточку не мог дотянуться, когда же сел, то уже не слышал, как хрупнул его шейный позвонок.

2

С крыши открывался запретный пейзаж: колючая запретка изнутри; сплошной забор с козырьком и обзорные вышки – справа угловая и две линейных: одна напротив меня, вторая – возле БУРА. А за забором – воля! Метров двести ни деревца, ни кустика, ни строения – мертвая полоса, а дальше жидкая рощица мордовских березок. «Мертвая полоса» за счет высокого забора сужалась, а рощица так и накатывалась в глаза. Справа в рощицу втекала проселочная дорога, видимо, от железнодорожной станции. В лиственном редколесье дорога был видна глубоко, и когда шла женщина или подросток ехал на велосипеде, то бабочкой меж деревьев ныряло их пестрое платье. Там гнездились и летали птицы – лагерь для них «мертвая зона». Правда, за последние два года на удивление старикам на чердаке столовой поселились дикие голуби. Для «стариков» это была радость, вольная жизнь, и они сами как голуби ворковали, когда рассеивали голубям специально собранную из мисок и высушенную шрапнель. Можно ли было представить на чердаке голубей – в зоне, откуда по весне возами вывозили трупы?! А тут голуби: да это же пейзаж! – как сказал однажды Захарий. Пейзпажем он называл и одуванчики за бараком, и свою метровую грядку.

Я смотрел за зону день, смотрел два и не заметил, похоже, как переселился туда, за зону, пересек зону изнутри через среднюю вышку, пересек «мертвую полосу» – и дальше, дальше через рощу мордовских берез. И почему-то хотелось залезть в роще на дерево и заглянуть в птичье гнездо. Но надо было спешить, спешить – и я спешил, похоже, в сторону Рязанской области. И пеньки, и трава, и проселочная дорога, и лучше бы, конечно, велосипед, но ведь за велосипед надо платить… И я,