По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Здравствуй, племя молодое, незнакомое. – Он усмехнулся, пожалуй, с достоинством. – Встань, встань, постоишь, еще насидишься, только начинаешь. – Рыхлые тяжеловатые щеки его дрогнули. – Ну что за товар пошел – со второго курса, а то и с первого – мелкий народ пошел, уровень не тот, вот, бывало… Значит, бегун! Эка тебя отремонтировали. Смотри, у нас побежишь – не зубы, голову отшибут, так и напишем: ремонту не подлежит. – Гражданин начальник шутил, и усмешка играла на его губах. – А между прочим, это кроме шуток, добывай денег – зубы вставить организую… Режим не нарушать, от работы не отказываться: у меня карцер – на будь здоров!.. Я тебя уважу, со своими поселю, на самый верх – там воздух получше. Все.

Я заметил, как тотчас лицо его размякло и четче определился возраст – под шестьдесят. Старый пес. И ведь, поди, ценит свою номенклатурную должность, любит свое дело – воспитатель и человеколюбец. Неужели и людей убивать – работа?

2

В камеру я вошел четвертым. Двое во всю глотку заорали: «Ура! Бегун» – и кинулись обниматься. Это были Легин и Лось. Лось уже досиживал свою крытку, Легин прибыл неделей раньше меня.

В сторонке улыбался мужчина лет сорока пяти, роста ниже среднего, рыхлый, как будто отечный, с усами и бородой. Я подал руку для приветствия, он с улыбкой сказал:

– Отец Димитрий…

И я, как подстегнутый, брякнул:

– Сын Андрей.

– Какие у вас глаза ясные, Андрюша. Я уж на ты буду. Тебе бегать нельзя – бегут жестоковыйные. Вон ведь как… бородку отпусти, попроси разрешения и не брейся.

Меня смутило столь продолжительное знакомство, я развернулся к Легину:

– Дай закурить…

И потекла тюремная жизнь.

Нового, собственно, ничего: та же камера, та же параша, те же подъемы и отбои, тот же обход и те же шмоны, те же оправки и прогулки в тюремном дворике. Новое одно: здесь можно было работать в небольшом цехе тюремно-камерного образца. В цехе изготовляли какие-то детали, а из ширпотреба – значки с церквами Суздаля и Владимира. За день на пачку сигарет можно заработать. Но лишь отец Димитрий ходил в цех, он и штамповал значки, уверяя, что и на значках прославлять церковь Божью – дело доброе. Мы трое от работы отказывались. Пока не теснили.

Православного священника отца Димитрия привезли в крытую из Озерлага, с Чуны, как и нас, грешных, на год. Привезли его за то, что в лагере он крестил заключенных. Кто-то и застучал.

Поднимался отец Димитрий задолго до подъема, быстро одевался, мокрым полотенцем протирал себе лицо и руки, причесывался и, повздыхав глубоко, опускался на колени. Молился он или молча, или неразборчивым шепотом, и я разбирал лишь «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже». То он замирал, то шумно вздыхал, то горестно покачивал головой – и клал земные поклоны; наконец он начинал петь молитвы, голос его готов был вырваться, но отец Димитрий упорно сдерживал себя… Утренняя молитва его продолжалась не менее часа и завершалась к подъему. Он поднимался на ноги и, что-то шепча, крестил нас, спящих, и говорил вполголоса:

– Ну вот, и новый день Бог дал.

Иногда же, поднявшись, отец Димитрий падал лицом в подушку, и тогда плечи его вздрагивали – он плакал. На воле у него остались матушка и двое детей, и он тосковал по ним, как и по церкви.

Молился отец Димитрий и днем, молился и вечером, после отбоя, но главная его молитва была утренняя – утром ему никто не мешал и он никому не мешал.

Так и жили: спали, ели, читали книги, играли в шахматы и еще – спорили. И о чем только не спорили, хотя все мы были мало просвещенными людьми. Отца Димитрия облагораживала духовность – по-своему, он был и начитан, и светел. Все вместе мы пробыли в камере около двух месяцев, до отправки в лагерь Лося, но влияние отца Димитрия отложилось в каждом сердце. Вот и Легинская история складывалась на моих глазах. Началось-то все, наверно, раньше, но толчок, мне кажется, был дан в один из наших вечеров. Мы с Лосем играли в шахматы, а отец Димитрий с Легиным беседовали. Я не только улавливал беседу, но еще и следил за ходом их беседы.

– А меня, отец Димитрий, приводит к разочарованию бессмысленность человеческого бытия… Вседозволенность меня даже устраивает, а вот общая бессмысленность – явление чудовищное. Что свинья, что человек – только свинья пятаком землю роет, а человек лопатой…

Хотя и недолго знал я Легина, но видел, что он наперед предугадывает, что ему ответит отец Димитрий. В этом для него и заключалась прелесть беседы: он извлекал не содержание, а логику и лишь затем осваивал отношение собеседника к вопросу. Легину прежде всего необходима была идея действия. Он к действию уже приспособит миросозерцание. Напротив, отец Димитрий из миросозерцания выводил и будет выводить действие.

– А это, Саша, идет от неверия. Не верит человек, что душа его бессмертна, и уже ни во что не верит, сам и впадает в грех.

Я не переставал удивляться невозмутимости отца Димитрия. Изумляла меня и его примитивная логика, но именно в этом он и был неодолим. Его, казалось, невозможно было переспорить, рассредоточить и ниспровергнуть. С ним можно было соглашаться или не соглашаться – и только.

Но ведь и Легин – коренной москвич, а публика эта, как я уже заметил, в полемике нередко одолевает не за счет знаний или ума, а за счет элементарных софизмов. Так передернут, так запутают, что у собеседника лишь одно желание – развязаться бы с этой путаницей, согласиться с чем угодно и развязаться. Здесь-то отца Димитрия и выручала арифметическая логика.

– Вы народ с опытом. – Легин как бы говорил: уж вы-то софисты. – Вы толкуете о бессмертии души, о том, что как ветерок по ветру. Только ведь человек-то смертен и гниет прекрасно, и тут уж никаких чудес – ни один из-под земли не выбрался. Так что реальные аргументы, в частности, на моей стороне, а на вашей – полное отсутствие опыта.

– Ты меня не заступай, Саша, я все равно не запнусь. И тут ты мне хоть Штирнера цитируй, хоть Губельмана. Бессмертие – это не вообще, не ветерок по ветру, как ты выдумал, бессмертие – явление личностное, с преображением личного тела в будущем, а не то что душа выскочила – в корову влезла, стала коровой. На примере Спасителя и вера наша держится.

– Но ведь и вера – ветерок! – победно