По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Для дневального в секции всегда дел много. Хотел было взяться за одно, за другое, однако все было сделано, и сделано тщательно. Пантюша не халтурил… Пожалуй, именно тогда Третьяков и Пантюша разрушили мою злую волю окончательно. Я был горд своим образом, и гордость моя пала, и, оглянувшись на свою жизнь в лагере, тогда же я понял, что так до конца срок я не дотяну.

Вскоре до нас дошла печальная весть: Каин во Владимирке сошел с ума. Поначалу он выставлял с ухмылкой указательный палец и «пукал»; но в одну из ночей едва не удавил сокамерника, а когда на шум прибежали вертухаи, он накинулся и на них…

Ждем Легина – должен быть.

Родя пребывал в унынии: изработался и истощал – и все-таки работал безотказно. Глядя на него, я не сомневался, что физической силы во мне должно бы хватить на две таких работы. Значит, пока и выставляться нечего. Пантюша прав: сердце, сказал он, само скажет, когда готов будешь поменяться.

Вскоре Родя разбил кирпичом палец на руке, так что его освободили от работы. Кровоточил и стрелял палец первые дня четыре, а затем медленно пошел на поправку. В свободные часы он приходил ко мне в секцию, но чаще или читал, или бродил по пятачку тоскливой зоны.

Что с ним случилось, он рассказал мне лет десять спустя; тогда же он вошел в секцию, видимо, не в состоянии ни говорить, ни отвечать, и, когда я спросил, почему он бледен и что случилось, Родя заплакал. Он плакал, улыбался и повторял: «Господи, наконец-то…» Что это значило, я не понимал, да и он скоро ушел в свою секцию, а мне надо было растопить печь и спешить за кипятком к приходу бригады.

С того дня Родя ожил, точно воскрес, с его лица как будто не сходила радость. А когда Лось при встрече сказал:

– Ты что цветешь? Или досрочно освобождаешься?

– Уже, уже освободился! – воскликнул он в ответ и засмеялся дурашливо, как только он и умел.

А неделю спустя его подняли на этап – на общий режим.

– Теперь у меня, брат, все будет хорошо! – уверенно сказал он прощаясь. – До осияния, Рост! – И совсем неожиданно перекрестил меня, так что надолго мне запомнилась его вознесенная рука с разбитым пальцем.

* * *

К началу зимы первая секция была забита под завязку. Поговаривали, что готовят большой этап на общий.

Дневалил я уже без малого три месяца. С наступлением заморозков почувствовал себя лучше. Понял я это прежде всего потому, что во мне обозначилось примирение – я уже соглашался, что и полы мыть, и кочегарить печи – тоже подневольный труд, но от этого труда меня не воротило. Вот и ёкнуло: а не возвратить ли Пантюшу к дневальству? Это не я подумал – сердце мое подумало. И еще: меня повлекло к газетным политическим новостям, к чтению. И очень важно было то, что прекратилась постоянная дурнота от факта собственного существования. Застыдился я как будто и своего физического одряхления. Понятно, было необходимо дополнительное питание, а его не было. А зарабатываемых денег хватало лишь на курево. Так вот, чувствуя свое физическое одряхление, я начал заниматься физическими упражнениями в то время, когда в секции никого не оставалось. Недели через две тренировок я уже мог два-три раза подтянуться.

Тогда же я понял, что секции разделились не по признаку куришь-не куришь, а уж скорее по принципу – веришь-не веришь или запад-восток. В первой секции западники – атеисты или люди нехристианской веры. Во второй секции все хоть каким-то краем были причастны к христианству и почве. Но открытие даже не в разделении, а в скрытом давлении первой секции на вторую, и наиболее очевидно на кирпиче: бригада второй секции работала на более тяжелых операциях. Причем нередко в первой секции с сарказмом или уничижением говорили: «Да эти – крестики…» И как бы в ответ гремел голос Третьякова: «Да эти – христопродавцы!» А вокруг – на вышках и на вахте – лагерная власть: у этих иная религия – религия лжи, со своим коммунизмом, со своими иконами и апостолами. Вокруг же – лагеря бытовиков и вольные бытовики, для которых все мы – фашисты… И я сделал первую наметку к выводу: разделение между людьми идейно-религиозное, по вере, а в наиболее опальных оставались и остаются православные.

Иногда по вечерам я заглядывал во вторую секцию – отдохнуть от ненависти, от напряжения зла и гнева, что жило и во мне, и во всей первой секции.

3

Накануне католического Рождества по этапу пришел Легин. В бушлате, с обнаженным горлом, кое-как обутый – а ведь папа его был все-таки полковником Генерального штаба! – он волок за собой тяжеленный рюкзак с книгами и прочим своим имуществом и, во весь рот лыбясь, горланил:

– Э, католики, с Рождеством!..

Советский концлагерь вечно в строгом режиме и распорядке, вечно без праздников. Инструкции свыше соблюдаются деспотически, и вряд ли есть другой народ, другое государство, где на протяжении десятилетий так неукоснительно соблюдалась бы драконовская инструкция: ни одного праздничного дня, никакого послабления режима в честь праздника. Лишь 1 мая и 7 ноября к обычной каше в обед добавлялась сухая котлетка. И уж большая вольница, если в новогоднюю ночь разрешат после отбоя чаю попить. Во все религиозные праздники – усиление режима: прижать, запретить, дернуть на всякий случай кого-нибудь в кандей. Не позволяют улыбнуться, расслабиться, не позволяют хотя бы поверить, что в жизни есть праздники. Верующий человек может сидеть хоть всю жизнь – и не войти в храм, не причаститься, не склонить голову под благословение. Так не поступал никто никогда даже на оккупированной территории.

И душа умирала, душа леденела – ненависть сменялась унылой обреченностью, унылая обреченность – ненавистью.

Всегда-то многословный, а тогда опьяненный воздухом, Легин тормошил пришедших с кирпича. Так и метался от Доктора к Лосю, от Додика к Кривоносу, и накручивал, накручивал по-английски.

– Ну дела, ну парни!.. Пантюша, Пантюша, изобрази первачка!

Пантюша только что прилег отдохнуть. Я подошел к их вагонке:

– Легин, громко скрипишь… Давай чай – заварю.

Легин так и выкатил глаза:

– Ты что – в секции чая нет?! Я же из крытки иду!

Додик, посмеиваясь, извлек из тумбочки маленькую «индюшку»:

– Половину…

Чаю было немного. В куточке сидели трое: Лось,