По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Слушай, – говорит, – дед, а ты еще ничего, и нарвидом клевый. Может, закадрим?

А уж такая расхлябанная телега, не лучше Швабры. Говорю:

– Нет, Валюша, малость прибарахлюсь, бороду сбрею – тогда и покадрим. А то ведь ты такая красивая, а я – дед.

И рот до ушей – польстило.

6 августа. Болят зубы.

12 августа. С каждым днем сам процесс работы отупляет все больше. Я точно так себя чувствовал в Мордовии на кирпиче. Придешь в балок – шалман. А надо терпеть, чтобы хоть бушлат сменить на куртку или пальто. Да шапку, да носки купить.

Ушел в лес и плакал. В гневе пожалел, что не добили меня при побеге.

16 августа. Вызвали в контору. В кабинете начальника участка сидит мужик. «Кум, ну, Кум», – так с порога и подумал.

– Здравствуйте, садитесь, как живете…

– Что понадобилось? – спрашиваю.

– Вы по какой статье сидели?.. А почему в первый отдел не заглянули – у нас ведь объект государственный, объект народнохозяйственной важности…

– А что, я докладывать обязан? В таком случае предъявите официальное уведомление.

– Почему бы и не обязан? Обязан. И уведомление я могу…

И так-то самодовольно покачивается и губами играет.

– Правда, начальник, хорошо, когда можешь и права покачать, а при желании – посадить, – и никакого тебе ущерба, ни один волос с головы не упадет?

Морда его окаменела, он лишь челюстью двинул:

– Я выполняю свой долг.

– Вот и выполняй, только без меня…

Вот такие дела. И здесь свой Кум – «выполняет долг». А уже вечером огорошил Шурик:

– Ростов, а ты, говорят, из фашистов?

Пошел в магазин и впервые взял бутылку водки.

24 августа. Только сейчас, на ночь глядя, в балок заглянул Бугор – позвал выйти.

– Ростов, на тебя дело стряпают.

– А точнее?

– Точнее – иди сам узнай… Услышал, случаем. В общем, ты на крючке… Тихо бери расчет и отваливай.

– Это не твое указание? – дернул меня черт.

– Э, борода, я ведь тоже могу задвинуть между рог. – Бугор усмехнулся. – Все, я ничего не говорил. Наряд я сделаю вдвойне.

Итак, при любой раскладке выхода нет.

Уеду, конечно же, уеду – и будет это как второе освобождение.

Новосибирск

20 октября. Во как! Два месяца – разрыв, надрыв, подрыв… Я в Новосибирске – и за все это время только-только преклонил голову законно, хотя и временно прописанный.

На стройке бугор, может быть, из всех оказался человеком – и подсказал вовремя, и на сотню лишнюю наряд выписал, и помог в один день расчет получить… А бушлат я все-таки не зря захватил с собой в дорогу – пришелся. Недели две валялся то на железнодорожном вокзале, то в аэропорту. Еще те пересылки.

Система душемотательства отработана: на завод принимают, но сначала найди угол и пропишись; неработающего в угол не прописывают. И айда-пошел по кругу… Наконец определился на отшибе – между городом и аэропортом. Две старые сестры в полдоме – в этом полдоме изолированная боковушка с темным оконцем, как следственная одиночка. Одно, кажется, хорошо: хозяйки чай из самовара любят, и я с ними по часу в сумерках кайфую. И в закутке у меня тихо, одиноко и тепло – за пятнадцать рублей в месяц. Но ведь на раскладушке в гостиничном коридоре жил – за тридцать рублей.

У меня металлическая, с сеткой-корытом кровать, маленький столик на тумбочке и стул – шесть шагов вдоль закутка… Запомнить: улица 40 лет Октября, дом 58 – и улица подходит, и номер соответствует.

Видимо, в тот же день и мне письмо написано – первое после освобождения. Слова и формулировки повторяются, но в «Зеленой тетради» нет того, что есть в письме:

«За это время я обошел и объехал весь Новосибирск: город, Пантюша, скажу тебе – одноэтажная тундра, но затеряться здесь на год можно. Понятно, можно и совсем затеряться. Город стерт и безлик и весь обнесен запреткой, к чему люди привыкли или стараются не замечать. Зона – и уж из этой зоны не убежишь».

21 октября. Я так набродяжничался, что боюсь выходить из теплого угла: а если это сон?.. И тогда вновь холод, пустой карман и ночь на вокзале… Работать определился в штамповочный цех грузчиком и электрокарщиком в одном лице. Работа тяжелая, обещают до двухсот рублей в месяц. Выдали спецовку, точно как лагерная.

Ворочаю ящики с деталями, подвожу заготовки. На штамповке в основном женщины. Цех считается каторжно-денежным, лет через десять можно получить квартиру.

Как жить? – приспело время подумать и об этом. Работать и учиться – сил не хватит… И тотчас вдруг с ужасом представил – тридцать возможных лет таких вот труда и жизни. Проще удавиться. Та же каторга, то же рабство. И даже не потому, что тяжелый труд и быт, а потому, что подневольность, что нет человеческого, духовного существования, идеала нет, оправдания нет, как нет даже цели существования.

12 ноября. Пытаюсь что-то читать – не могу: то кажется, что нестерпимо зубы болят, то раздражает до головной боли сам процесс чтения… Судорогой схватывает грудь, так что челюсти немеют – не разжать, и боль в боках. Неужели легкое?

14 ноября. Прописать-то меня прописали, но временно. А я и не узнавал, режимный город или нет. Они молчат, буду и я молчать.

Насколько же я по-человечески одинок! Это меня не тяготит, куда как хуже, что моя жизнь лишена духовного и разумного. И только потому одиночество и угнетает… Приемы нечеловеческие – сажать неоперившегося юнца. Тысячи, как и я, были взяты со студенческой скамьи, в пору двадцатилетней молодости. Вот теперь уже под тридцать, а что я? Так до конца дней и буду карабкаться на стену. И никто не возмутится, потому что каждый сам по себе – и не завтра, а уже сегодня каждому надо существовать. Увы, возмущаясь, необходимо от чего-то отталкиваться. Не идти же добровольно по второй ходке – за возмущение, никем не поддержанное. Это как же надо истребить народ, а оставшихся разъединить, что уже и возмутиться сил нет.

15 ноября. Мне двадцать девять лет, и я почти пьян. Сижу один и пью водку с чаем за тех, кто в изоляторе. И здесь необходим срок, чтобы очухаться от того срока. Понятно, это уже на всю жизнь и не только в условиях социализма. Казачок, казачок – сын казачий: сейчас тихонько и спою, не казачью,