По грехам нашим - Борис Федорович Споров

с водой, здесь были чурбачки для сидения, здесь на землю были брошены два бушлата – наверно, ее и Петра, – здесь на бушлатах она и спала по ночам. Здесь же между сидений – кострище… Мы выпили по полному стакану приторного вина, что-то понюхали, чем-то зажевали и закурили… А потом мы говорили «за жизнь», и я жаловался, рассказывал о том, о чем никому до того часу не рассказывал. Она тупо слушала, с похрипом в груди вздыхала и всякий раз после вздоха повторяла: «Несчастный, и ты несчастный». И я, наверно, чувствовал себя радостно несчастным, потому что жалость была заслужена мной. А когда она ушла в магазин обменять посуду на полную, я лег на бушлаты и прикрыл глаза… Вяло горел костер, вздрагивали и взметывались языки пламени – мелочь прогорела, вспыхивал на жару небольшой пенек. Она сидела на одном из чурбачков, натянув на колени юбку и вздернув на голову куртку, склонившись – видимо спала, – а я лежал на бушлатах. Без четверти двенадцать. Я позвал ее, она тотчас зашевелилась, охнула, как от боли, и стянула с головы куртку. В отблеске костра лицо ее мне показалось черным.

– Все кричал… чё ли чё, бега снятся?..

– Снятся…

– А мне все снится: отчим меня насилует, и я кричу и просыпаюсь. Взяла из-под ноги лежавшую бутылку и зубами вяло сорвала металлическую заштамповку. – А я так и подумала – уснешь, ночью самолеты меньше ревут… Ты что дрожишь – или замерз? Теперь уже не холодно… Давай кого-нибудь грабанем и улетим…

Я смотрел на неё и молчал: как беспомощны были ее движения, как неестественно сплюснута была ее грудь и отечно одутловаты ноги. Что это? Дожить до такого надругательства и не возмутиться насмерть – это конец.

Я сел на бушлатах, зачерпнул из кастрюли воды, ополоснул лицо. Она дала мне из кармана бумажную салфетку и зябко передернулась:

– Не заболеть бы.

– Зябнешь?.. Иди сюда – вдвоем, говорят, и в карцере теплее.

– Нет, дай я прилягу.

Покурив, и я лег рядом. Надсадно болела грудь. Мы были холодны, мы не могли согреть друг друга.

2 июля. С неделю я просидел в своем закутке. Охватывал животный страх: вот только я выйду из дома, как меня и повяжут. Вновь начались головные боли. Надо было искать работу, но до этого идти в милицию за продлением прописки… Впрочем, идти не пришлось – сам участковый пожаловал:

– Ну, чё сидишь – просрочился?.. За новой не ходи, не получишь. Сорок восемь часов – и чтоб духу не было… Я думал, ты умнее, хоть подженишься за это время, – закуривая, уже обыденным тоном проговорил он, – а ты не мычишь, не телишься…

Докурил, пригасил в пепельнице окурок и ушел. Хозяйка вечером сказала:

– Неделю дозволил не выганивать, а опосля чтобы духу не было, сказал.

В конце концов я принял неожиданное решение: у меня было скоплено сто пятьдесят рублей денег, и я надумал прихватить Надю, сесть на поезд и уехать куда угодно, только бы сбежать, иначе хана. Мне в областные города и лезть нечего, а ее надо было лишить аэропортовского пристанища.

Когда же я приехал в аэропорт, то Нади уже не нашел. На мой запрос в магазине продавщица ответила:

– А ее уж дней как пять тому забрали, здесь вот, в магазине, и забрали. Что-то сперла, ли чё ли. А где взять, если не работать, а пить денно и нощно… Вот уж не живется людям…

Трескотня и дальше продолжалась. Я вышел вон.

Бушлаты валялись здесь же, и стаканы висели на обломленных сучьях дерева, но само место было уже нежилое. Я сел на чурбашек и точно погрузился во тьму…

Передо мной на плашке сидел поджарый мужчина лет сорока (оказалось, ему было тридцать пять), в костюме стального цвета, жилистый, с впалыми щеками и со смеющимися, тоже впалыми, глазами. По тому, что одна бутылка пива им уже была выпита, он не только что подошел.

– Что, земеля, молчишь?.. Зауныл что? А ты не молчи. Говорю тебе: пива хочешь? Ты отвечай: хочу. А я тебе скажу: а на вот бутылочку… Во, сразу и глаза открыл, и голову поднял!

– Я трезвый, – отвечаю.

– Тем лучше, а я с похмелья – вот и тебе пиво. Илья Селиванов. – Он подал руку. Я назвал себя. – Ростов или из Ростова? А то у меня однокурсник из Ростова – Меженый…

Илья Селиванов жил где-то в Асине, там и работал в школе завучем, а заочно учился в Москве. Я сказал, что, мол, вот ехать некуда, обложили с флажками, как волка, – не вырваться.

– Сколько, говоришь, ты учился на историка? Год с небольшим? Маловато… А что, поедем в Асино! – вдруг решительно предложил он. – В школу кем-нибудь устроишься, а в ДОК – делать нечего. Начальник милиции – свой человек. Поехали, не пожалеешь! Терять-то нечего – по крайности, лето в Асине поживешь, на харчишки подработаешь, а на зиму подашься в сельскую школу, там вообще учить некому. А в Томске документы в пединститут, в университет не надо, могут заупрямиться, а в пединститут – порожняком…

Зашли ко мне в закуток, я побросал в рюкзак шмотки и книги, и мы отправились на рейсовый самолет «Новосибирск – Томск»… Скоро должен был исполниться год моего освобождения, а я только что живой – дальше этого не двинулся.

Илья – мужик широкий, добрый, но излишне увлекающийся и самоуверенный. Мест в школе вовсе не было. Правда, директор школы разрешила пожить при мастерской, кроме класса-цеха, здесь небольшой кабинет со столом и диваном. Месяц можно жить – это уже дело. Директор ушла в отпуск вчера. Илья за директора. Ждем из отпуска начальника милиции. Приглядываем угол, как говорит Илья, с Ульяной.

А пока ночь. Окно я загородил листом фанеры, на электроплитке варю чай. Завтра поеду в Томск, повезу документы в пединститут, на заочное отделение.

7 июля. Не знаю, получится ли что с институтом. Документы взяли условно – и поздно, и документов у меня, собственно, нет, кроме аттестата зрелости. Ни справки с места работы, ни даже с места жительства. Зашел в Облоно, попал на прием к некой Маруте – женщине мужиковатой и деловой. Говорю, нет ни документов, ни справок: три курса окончил, буду заочно учиться, семейные обстоятельства. Есть ли у вас такое раменье, говорю, куда никто не едет, я поеду, я романтик. Смеется: у нас, говорит, есть такие уголки рядом, под боком, где на всю школу два учителя, остальные – любители. Через месяц, говорит,