По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Поклон вам – Андрей Р.».

* * *

«…Скоро месяц, как я учительствую. И знаешь, брат мой Пантюша (я, понятно, не учитель, и образования у меня никакого – и все-таки!), дело это по большой мерке прекрасное. Ребята здесь обделенные, ни одного дня их не учили по-людски, и они буквально глотают всякое слово, сказанное не по учебнику. Они готовы сидеть в классе целыми днями.

Учителя – сброд, не лучше меня: десятиклассница, первокурсница, мужик вроде меня – полтора курса, с торговым техникумом офицерская жена, и лишь математичка-чувашка с высшим образованием, да и та по-русски плакать не умеет, да и та в ноябре уходит в декретный отпуск – тоже из офицерских жен (в лесу воинская часть квартирует – наверно, для охраны Березок). Суждения на уровне кухни, мышление – отсутствует. Представь, после наших-то университетов я, говорят, с кругозором. Занятия в две смены. Занят с утра до ночи. Так что я даже не жалею, что и не сдавал экзамены в институт. Зачем он мне, да и не потянул бы я – загремел бы в больничку. А ведь и так может случиться, что за всю свою жизнь быть мне в учителях одну эту зиму… Я ведь еще и русский язык и литературу веду в седьмом и восьмом классах. Взялся с охотой, потому что самому язык подучить надо. Так что и учу, и сам учусь.

Слушаю вражьи голоса: работают грубо, нахально, но в высшей степени правдоподобно.

Поклон твоей большой семье. Андрей.

P.S. Сделал открытие: в сельском клубе, который сто лет закрыт, была библиотека: чтиво растащили, а вот приметные десять томов Достоевского и томов двадцать публицистики и дневников Толстого из полного собрания – стоят в грязи и холоде. Вот этим я и займусь зимой».

* * *

8 октября. Прислал Пантюша даже не Евангелие, а Библию, изданную на Западе в малом формате, но шрифт так мелок, что читать без лупы почти невозможно… И другое: как бы не завалиться; привез из Томска сотни полторы брошюр и книг – добрую половину пришлось купить. И все это надо читать, изучать, осваивать, чтобы готовиться, писать планы и прорабатывать уроки. Вот тебе, Ростов, и Достоевский с Толстым, коих я тоже перетащил к себе в угол.

Приобрел пимы с мокроступами и теперь ежедневно работаю на дворе: колю и ношу дрова, что-нибудь лажу, хожу по воду, со временем буду разгребаться от снега.

В округе много, видимо, из ссыльных, из сиделых, об этом говорят и фамилии: Маевские, Малевичи, Дутовы, Зерновы, есть за Томью целиком татарская деревня Тикильдеево, говорят, поселенческая.

Выпал снег. Прикрыло грязь и запустение… И все-таки тоска смертельная – нет человеческого общения. Никакого единомыслия. Откровенно некому слова сказать. Река парит, нанося клейкую вонь, и вся жизнь как будто погружена в затхлое небытие. И вот это мне все необходимо, даже радиация, – прежде чем умереть, я должен это познать. Иначе я не смог бы здесь жить.

Сегодня я вдруг заметил наших женщин в учительской. Заметил даже, что вчерашняя десятиклассница Валя кукольно хлопает глазками в мою сторону. Неужели я еще заметен и не остарился? А ведь могу и я вздрогнуть. Уныние. Может быть, даже спасает перегрузка в работе.

15 ноября. Вот и тридцать лет разменял. Жизнь теперь на отсчет, теперь уже не восхождение… Неделю болел – поднялось давление. Болит голова.

Жизнь все толкает и толкает к теме жизни и смерти. И в этом должен быть выбор. Если без выбора, то и не может быть двух начал. А если и жизнь, и смерть – значит, выбор. И выбор этот зависит от личности. Что – жизнь или смерть? И только тогда дело – во имя чего-то.

Я не знаю – во имя чего? Во имя чего жить? Во имя чего брать автомат или топор? Ведь и так называемые демократы призывали Русь к топору во имя светлого будущего – я уж не говорю о марксистах-ленинцах, – а фактически ради истребления России и славянского народа… Во имя Господа? Во имя Второго пришествия и Божьего суда? Во имя вечной жизни?.. Но ведь и это все – вера. Вера разрушена и утрачена. Однако бессмертие или возможность бессмертия нельзя утратить. Можно утратить веру. Так что же вера – реальность или ирреальность?

Вот и каша в голове. Надо подумать, выстроить вопросы и ответы. Все должно быть просто, иначе нет ответа. А всему разгадка, как я догадываюсь, в вопросе о личном бессмертии. Но сама идея эта похищена идеологией.

* * *

В ноябре Рост прислал мне свою фотографию – с рюкзаком и ружьем за плечами. Видно по лицу, что снаряжение навешано не ради фотографии. Бродил по лесу и вышел на объектив. К фотографии приложено небольшое письмо, он как будто объяснялся с несуществующим собеседником. И я порадовался за него – все шло торным путем: тогда уже Ростов вышел из лагерной замкнутости, предстоял переход от общей растерянности к свободному мышлению. Думалось, за зиму и с этим он справится.

* * *

«Ружье не мое и не может быть моим, потому что свободу и зверей и без меня уже истребили.

Познакомился с профессиональным охотником Нелюбиным. Годами пятнадцатью старше меня. Стреляет, понятно, мастерски и на убой. Нелюбин рассказывал: «Вышел затемно на охоту. Мороз, однако, был зацепистый. Ну, я так и пошел на лыжах по реке, думаю, зайду в лес со стороны Томска, оно и рассветет. Вижу – что такое: черное поле на льду и над полем пар поднимается, как вон теперь над рекой. И уж когда подошел: «Стой!» – кричат. Тут только и понял: заключенных пригнали Березки строить. А что там тогда – лес: ни лагеря, ни зоны. Их на ночь на лед, чтобы зримо было. Днем они на берегу вокруг себя проволоку натягивали, а ночью на льду вповалку. Утром, говорят, сотнями не поднимались. Я тебе скажу, шапка на голове зашевелилась… А теперь и зверье дохнет, и люди скоро передохнут. Тут как-то рысь вышла к Томи и сдохла – так у нее шерсть колтуном и тело в язвах… А сколько детей примерло – то почки, то кровь. А отчего – не говорят. Хотя что говорить, когда в зоне живем…»

Кто может так поступать с народом? Только враги народа.

* * *

Запись без даты: «Думаю и думаю, без освобождения даже на ночь. Наверно, во имя вечной жизни, во имя