По грехам нашим - Борис Федорович Споров

личного бессмертия – и ничего иного нет. Это вечная идея, но нам ее надо постигать заново… Или: никакой ответственности. Сильный прав, но не святый. В таком случае – о чем говорить? Почему меня не могут держать в клетке, если сильному или лукавому это удобно или выгодно, и почему я не могу убить своих насильников или тоже упрятать их в клетку? От смерти может освободить лишь смерть, от насилия – лишь насилие. И это законно, потому что и сама жизнь – во имя смерти… Вот так и придем к звериному бытию. И тогда любая система будет оправдана – будь хоть система фашизма-коммунизма или демократическая удавка. И если я скажу, что не хочу такой жизни, то вполне законно мне ответят: возьми веревку и удавись – все равно ради смерти. А я в негодовании начну взрывать атомные и водородные бомбы.

Но ведь и во имя личного бессмертия можно жить только верой и в вере. С того света никто не возвращался. И на земле, кроме Христа, никто не воскресал в преображении. Так вот и вывод: разумное существование на земле может опираться только на веру. И если это истинно, то все остальное – ложь».

20 ноября. А вот так – и очень просто: пришла ко мне в угол, потупилась и объяснилась в любви… Да я, говорю, Валя, уже старик, мне уже тридцать лет… Но как смешон, должно быть, этот довод, когда девятнадцатилетняя девица вдруг заговорила о любви.

Мне было приятно, что я удерживал себя в узде, не ронял, что ли, человеческого достоинства. А с другой стороны, она ведь такая юная, искренняя и, должно быть, чистая, а я как верста бородатая – холоден и внятен в своих поучениях. И это для нее унизительно.

* * *

Ко дню рождения я послал Ростову «Дневник писателя» Достоевского. Купил в букинистическом. Денежно я сам нищенствовал, впрочем, как и теперь, и мне не просто было отстегнуть полсотни, но я верил, что это не пропадет – это ведь могло поддержать человека в самую мрачную минуту. У.меня и у самого не было всего «Дневника», но я знал, что это такое… Кошу глазом на полку – у меня теперь эти книги – и вздыхаю… Тогда-то он не заметил подарка, не тем был занят – постигал школу, он писал:

«Здравствуй, брат Пантюша! Во первых строках своего письма кланяюсь и напоминаю, чтобы ты, сукин сын, не грабил меня, потому как я столь дорогих книг не позволяю себе покупать, хотя от чтения их в будущем, наверно, не откажусь. Пока же я занят школой и Толстым. Нового у меня то, что сделал я небольшое открытие: у меня не хватает сил учить детей истории по этим гнусным учебникам. Если бы требовали соблюдения школьных программ, не смог бы я оставаться учителем. Во всем иезуитская ложь, так что тут уж и возмущаться нечем. Хотелось бы дожить до времени, когда все эти учебники будут сброшены в огонь и прокляты.

С литературой проще – здесь я могу подменять без труда… Кстати, любопытная история получилась у меня в восьмом классе – и поучительная, и курьезная. В школьной крохотной библиотеке обнаружил я три нечитаных книги избранного Бунина. Я этого писателя не особо люблю, но зато какая блестящая школа языка. Вот я и решил заинтересовать – без предварительного прочтения: оставалось минут пятнадцать, я и решил прочесть им рассказ «Три рубля» с тем, чтобы на уроке русского языка с этим текстом поработать. Начал читать, а там – батюшки мои! – гимназистка-девственница за трешку в постель ложится. Понятно, спохватился, но мои подопечные уже требовали – до конца. Я все-таки прервал. Тогда они клятвенно объявили, что все равно прочтут. Говорю, читайте – книги лежат в шкафу. И в тот же день началось чуть ли не коллективное прочтение Бунина… Теперь до Нового года русским языком буду заниматься по Бунину. По Паустовскому месяц я уже с ними отзанимался. Понятно, подобные упражнения можно проводить только в Чернильщикове; впрочем, в другом месте мне и не позволили бы учить детей».

* * *

7 декабря. Мне даже по-человечески не понять, какие цели преследует Валюша. То, что она замуж срочно желает, – это ясно. Но выясняется, что она ждет пропуск в Березки, где, в свою очередь, ее ждет жених. Следовательно, замужество рядом, жених ждет. Тогда зачем же понадобился я? Если только за этим, то эта девочка – далеко не девушка и возраст мой для нее безразличен. Она люто презирает мою нерешительность или недееспособность. Но ведь я не хочу разврата! Глухарь. Она смотрит на это дело не как на разврат, а как на усладу и радость.

А ведь и я не деревянный. А вот и сорвусь…

9 декабря. Сорвался. Хихикала, гладила бороду и говорила: «Э, нет, замуж я за тебя не пойду – голодом уморишь…»

1966

3 января. Новый год отметил со школьными бабами. Подпил. Но сдержал себя от охмеления – мне никак нельзя хмелеть, чтобы не сбрендить лишнего, ведь здесь никто не знает, откуда я выходец. Следил за собой строго. Кажется, все в норме. Но Валюша так и метала икру. Чуть не на колени при всех садилась. Говорю: «Ты что театр рисуешь? Бабы твоему расскажут». А она: «Э, он не поверит – никуда не денется, я его за девичество купила». Обалдеть можно. Ну захмелела, но ведь она деревенская девица, и лет ей всего девятнадцать. И внешне – сама скромность и непосредственность, только телеса из нее так и прут.

Это не мое, не для меня…

Каникулы. Поеду на неделю в Томск. Потопчусь там. Иначе Валюша совсем потеряет голову, средь бела дня станет бегать… Хотя вряд ли.

* * *

В первой половине января получил я от него неожиданные полписьма. И я не то чтобы вздрогнул, но увидел вдруг совсем другого Ростова, не того, которого знал с далеких мордовских времен. Я и сам вечно прятался; оказывается, и он прятался. Эти полписьма меня поразили тем, что Ростов дошел своими ногами до критического пересмотра кумира:

* * *

«Здравствуй, брат Пантюша! Пишу письмо и наперед знаю, ни в один присест, ни в два оно не будет завершено. Что напишу, то и отправлю, авось и вовремя точку поставлю.

Я переоцениваю Толстого, что из этого получится – не знаю. Для меня он с юности – кумир. Это перешло от матери,