По грехам нашим - Борис Федорович Споров

* * *

Понятно, Ростов пережил то, что все мы пережили и переживаем. Тогда и Легин был в Калужской области, и Родя во Владимирской. А вот Меклис и Каела – тотчас в Москву. Словом, каждому свое, но понять этого нам не дано.

* * *

14 сентября. Все было ясно – и я очертил круг: Тула, Рязань, Владимир, Тверь, Калуга – вот в этих областях мне и предстояло закрепиться. И я закрепился, долго искал, но нашел – в Старове – место в районном музее. Вся доступность этого места – низкая оплата, вся прелесть этого места – мне разрешили жить при музее. Не было единицы сторожа, но был свободный чуланчик с оконцем, куда и встали: списанный диван, крохотный столик, стул и тумбочка с электроплиткой. Мой громадный чемодан-квартира лег в угол и стал пристанищем всех хозяйственных вещей.

А с институтом так и не сладил, и не пытался сладить – был занят поисками крыши и работы. Зарплата у меня здесь генеральская – 68 рублей в месяц, зато научный сотрудник музея. За угол и свет буду сторожить. Зарплаты должно хватать мне на питание и курево. Неподалеку от музея чайная – там я и стану обедать.

В музее еще трое – директор, экскурсовод и уборщица. Работа: перекладывать и переставлять вещи с места на место. И описи. Посетителей в музее нет. Говорят, кроме школьных экскурсий – случайные единицы. Мои коллеги сачкуют напропалую. Когда же они появляются, я ухожу в город по своим делам. Я до обеда работаю, они поочередно – после обеда. Ничего удобнее придумать нельзя. Съездил в областную библиотеку, оставил сто рублей залога, привез рюкзак книг – обмен по моему усмотрению. Моя задача – работать на себя.

20 сентября. Проснулся утром на редкость в хорошем состоянии, на удивление – ничего не болит. Сел, перечитал несколько тетрадных страниц и удивился: пишу-то я как будто для отчета, отчитываюсь, докладываю – для постороннего прочтения. А ведь если нет, то зачем такие подробности – что где лежит да что где стоит… Записывать надо мысль – не предметы, а характеры этих предметов. У меня – предметы. Или по школьной традиции, или чтобы запомнить, или для понимания. Конечно же, я не ученый. Мне не мысль изложить – понять себя, освоить собственное движение. И все-таки – о сути предмета. Я чувствую себя школьником, пишущим свои дневники не для ГБ, но непременно для потомков, которые непременно со вздохом прочтут – ах, как он жил, как он страдал! И за счет вот таких воздыханий расплещется благодатная чаша и продлится прерванная жизнь… Но я-то знаю – ведь знаю! – пишу, чтобы не разучиться излагать, чтобы собеседничать; собеседуя, думать. Но как только приблизится мое дело, как только я протяну руку и прикоснусь – так тотчас брошу и тетрадь, и все эти дурацкие тренировки.

* * *

Теперь-то, много лет спустя, просматривая «Зеленую тетрадь» и письма, становится очевидным, что у Ростова происходил переворот в сознании. Видимо, наступил тот момент, когда каждый освободившийся переживал время выбора: предстояло или найти для себя дело на всю жизнь и как-то включиться в это дело, или от безысходности запить. И может быть, половина из вчерашних зэков – запили. И это не оттого, что сидели. Произошла резкая и окончательная утрата ложных идеалов; когда же утрачены идеалы и нет дела на всю жизнь – тогда в наших условиях алкоголизм неизбежен… На выбор вышел и Рост. Дела у него не было. И мне кажется, спасло его то, что он не хлебнул досыта, не «отравился»; а еще – он верил в сигнал, верил в предстоящее дело. Тогда еще не развилась музейная чесотка, и в своем одиночестве он, наверно, отдыхал, входил в думу, как говорил мой четырехлетний сын. А может, в нем возрождалась за десятилетие иссохшая жизнь… Догадки, предположения. Лишь одно можно определить точно: все мы освободились контуженными.

Он еще молчал, хотя и жил в недоумении. а за зиму прислал мне несколько любопытных писем, связанных теперь уже с Достоевским, кои вновь заставили меня подумать о нем, как о личности изумительной и трагической.

К тому времени относится и запись в «Зеленой тетради» за 13 октября, объясняющая многое:

13 октября. Итак, завожу новую тетрадь, «Амбарную книгу» – не для хроники, не для развития письма – для развития ума. Чувствую, как охватывают мысли, и мысли эти не дадут успокоиться, если я их не оформлю, не изложу – не освобожусь от них. Мысли эти, мне кажется, надолго будут связаны с именем Достоевского. Как громом поразил он меня – не знаю, приду ли в себя. «Зеленая тетрадь» – для хроники. А хроника, может, и не понадобится.

* * *

Вот этой «Амбарной книги» у меня и нет. Канула.

1966

Письмо первое:

«Вот и я, Пантюша, в смятении. Я пытался подняться выше, еще выше в постижении сокровенных идей, и, если мне что-то удавалось, – я утешался, полагая, что я и жив, и в движении… Но случилось так – я сел за «Дневник писателя». Я еще и теперь не прочел даже первую книгу, но уже понял все. Я содрогнулся, я растерялся, я как бы захлопнул книгу, желание было такое – забыть этот «Дневник», спрятать и потихоньку устраниться, как если бы в нем было предсказание моей личной судьбы и жизни: заглянешь – и откроется, что там, за чертой опыта… Мои идеи, мои идеалы, которые только грезились далекими зарницами, оказалось, уже воплощены. В «Дневнике» они и воплотились. И доколе я не постигну его, я не смогу ничем другим заниматься. Но вижу, для меня неодолимая преграда – религия, вера. Бог. Я ведь от рождения выброшен за обочину духовной жизни.

Пока не могу и соразуметь, чем же поверг меня Достоевский, но зато живо вижу, как пульсируют виски мыслителя, как вздрагивают его руки с темными ободками на кистях – от «браслетов». Да он жил во мне всегда – и только теперь, наверно, смогу я определить направление собственного продвижения, а может быть, даже определить и оживить так называемую идею. Я поражаюсь, как это я не мог почувствовать, что за Достоевского следовало садиться сразу, при первой возможности. Но в Чернильщикове я обосваивал Толстого. Неужели таков путь постижения?.. И только теперь, кажется, начинаю