По грехам нашим - Борис Федорович Споров

хотя бы болтать о вере, которую я не признал, употреблять слово Бог, субстанцию которого я не принимаю. Не то чтобы я боялся заговорить о вере, страшась наказания свыше, я стеснялся – мне бывало стыдно за свое невежество, за свою бесцеремонность или наглость. Даже когда я оказался на вагонке рядом с мормоном Гаврилюком и он перед сном предавался молитве, я непременно закрывал глаза, чтобы не быть соглядатаем».

* * *

Вот это слово в слово с магнитофонного голоса Ростова.

Так что барьер свой преодолел он именно в этом письме – о Достоевском и о бессмертии души или человека… Вот так лишь к тридцати мы подходим к вопросу, который и определяет в основе своей жизнь, о чем мы должны бы знать с молочных зубов. И это мы, прошедшие неволю, где и верующие, и священник рядом, а что же спрашивать с человека, за сотню верст вокруг которого не только церкви, но и открыто верующего соплеменника… Вот так незаметно и погрузились мы в трясину невежества – застыли и одичали.

* * *

«С великим трудом, но я еще могу представить, что есть нечто бесплотное в человеке – бессмертное, а точнее – еще на некоторое время продолжающее бытие после его смерти, что и допустимо назвать душой. Однако и тогда смерть есть смерть, тление есть тление, прах есть прах, и воскресение из праха не укладывается в моей голове, в моем рассудке. Как возможно, как допустимо восстановление из праха преображенного тела? Тело, по-моему, продолжается в размножении, в деторождении – и здесь можно определить бессмертие тела. Личное же бессмертие человека возможно только через дух, о котором я ничего не могу знать. Материального опыта в данном случае нет и не может быть в земных условиях, потому и опускаются руки.

Это, однако, моя точка зрения. Речь же идет о Достоевском, а он думал иначе. Через сомнения и страдания он все-таки пришел к целостному принятию христианского учения о бессмертии души и преображении тела. Таково воскресение Христа, живого воплощения и прообраза всего рода человеческого. Достоевский это воспринял, может, обостреннее среднеарифметического, но в целом как и большинство тогдашней России.

Что же видится в личном бессмертии? А видится даже более, нежели Бог, то есть существование Бога, Его творческое начало. Человек неминуемо предаст и отвергнет своего Творца, если Творец, скажем, вечен, а творение – лишь случайность, временный слепок думающей материи. Человек восстанет и истребит сам себя как абсолютно недостойное на фоне вечности явление. Только через факт личного бессмертия возможно примирение твари с Творцом, примирение человека с Богом здесь, на Земле. И вот что поразительно: тот, кто примиряется, находит примирение – обретает и высокий смысл жизни, а следовательно – и деятельности. И тогда человек обретает божественную силу. Ведь если признать, что человек бессмертен, то все происходящее становится осмысленным, живым, ни одно движение души в таком случае не пропадет.

На вере человека в бессмертие и держится связь с Богом…

Что-то, Пантелеев, голова болит со страшной силой – и таблеток нет. Кончу письмо в другой раз…»

* * *

Но «другого раза» не было. А я и теперь, перечитывая письмо, думаю: как же корежила Ростова собственная мысль, как она не давала ему спокойно жить или хотя бы успокоиться. Он воистину выламывался из-под асфальта, продавливая покров собственным черепком: камень – и в камне угадывалась мысль. По мне, таилась в нем еще нетронутая сила, опаленная, оплавленная, не обретшая движения. Он обдумывал, он взвешивал, он прикидывал, чтобы уж накрепко и основательно определить направление и взяться за дало. Одного он, видимо, никак не мог примирить – разрушения с созиданием. Ведь прежде чем созидать, необходимо было разрушить.

* * *

18 июня. Наконец тепло. Легче дышать. И в груди полегчало. Туберкулез, похоже, во мне живет, но даже желания обследоваться нет. Уныло.

1 августа. Ничего не хочу, пью сухое вино и читаю Достоевского. Даже думать и писать не хочу.

Сегодня пожалел, что не могу ни стихи писать, ни играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, ни петь толком – способен только читать.

2 августа. И вновь лето уходит – время фукнуло, желания нет. В институт даже и не пытался. Может быть, все уже и кануло и прав Легин? Если так, то он был прозорливее всех нас.

3 августа. Приходил мент. Нахально курил и рассуждал вслух, имею ли я право жить при музее. Боюсь, как бы не выперли. Хотя ничего я не боюсь – поднимусь и уеду, не привыкать.

4 августа. Жить не хочется. Зачем? Не запить бы. Дожди, сырость. Болит грудь. В сентябре можно в отпуск. Не подлечиться ли в Крыму? Если не запью…

* * *

Письмо пятое:

«Увлекшись Достоевским-мыслителем, я невольно увлекся и Христом как идеалом, как воплощенным совершенством. И знаешь ли, Пантюша, я злобно рычал, когда недавно вдруг припомнился мне Маяковский со своим советом молодежи – делать жизнь с Дзержинского. Удумать только – уподобить убийцу и палача общечеловеческому идеалу. Они, видимо, достойны друг друга – Дзержинский и Маяковский. Один пускал по миру сотнями тысяч сирот, второй объявлял, что он любит смотреть, как умирают дети… И ведь это в то время, когда идеал-то вот он – Христос. Ведь даже враги, задыхающиеся от ненависти и злобы, не могут выдвинуть против него никаких обвинений, хотя бы прямо ложных. Вот личность – ведь он и человек, рожденный земной женщиной, личность, порок к которой неприложим. Вот с кого надо делать жизнь. Он и прошел по земле как Идеал, как Истина. Мне представляется, что любой факт жизни Христа служит указанием: делай так… Когда лопатил соединение четырех Евангелий Толстого, я умом и сердцем понял, что в жизни Христа нет и шага случайного – все как установка к исполнению. Это и время таинств, это страдания и чудеса, и, в конце концов, наука, учение без единой собственноручной записи, и ученичество, и подвижничество, и смерть. И я даже не удивился, когда узнал, что по науке полное лечебное голодание – сорок суток. Христос ровно столько постился, а затем – взалкал. А искушения? а самоочищение от греха? а заповедь любви? Можно ли хотя бы через что-то переступить… И вот еще что любопытно: Достоевский через Христа входит в церковь: большинство же, напротив, через церковь идут к Христу, к постижению.

Так неужели мы ни к чему не придем? Неужели нам не дано насладиться минутой покоя, неужели мы так никогда