По грехам нашим - Борис Федорович Споров

уныние заест… А папка наш в домике и живет – и думает, и спит там. Сам и построил. Досадно – уехал. А вы идите к нему в домик, там в тишине и отдохните с дороги, а как перекус готов будет – я и позову…

И вот эти тридцать шагов по земле от дома до сарая показались откровенными: Ростов шел медленно, и рот его нервно передергивало. Шел как на тайное свидание, впрочем, не сознавая того, а что же это заставляет так напрягаться.

Маленький домик-сарай на два ската, сколоченный из горбыля и старья, с одним большим окном и с одним маленьким, слуховым, стоял в крапиве спрятанно и тихо, лицом к востоку и, мнилось, хранил в себе присутствие хозяина, столь же скрытного и молчаливого.

Ростов открыл дверь – и руки его точно задрожали: он все понял.

Самодельные стеллаж с книгами, лежак под суконным одеялом, письменный однотумбовый стол с печатной машинкой и настольной лампой, стул – вот и все внутреннее убранство. Но какой же тоской и болью ударяло все это в грудь: не о таком ли независимом закутке все они и мечтали на вагонках в лагерях и тюремных камерах. Бредили сторожками лесников, бакенщиков, бредили любыми землянками, только бы в покое, в тишине и уединении, чтобы если даже и жена, то тихая, не кричала бы. Вот Пантюша и выстроил свой замок, где и ютился восемь месяцев в году. У него воплотилась и эта идея – свой Сахалин в сарае и работа. Понятно, с ним и нужда, даже нищета, но в какие-то минуты, в какие-то часы он все же может почувствовать себя счастливым. И это, пожалуй, все, что в состоянии был сделать вчерашний зэк в условиях коммунистического режима. И как же вот этого не хватало Ростову – у него ничего не было, ни-че-го, даже сарая.

Пантюша уехал в командировку на два-три дня. Его нет, но он будет. Они встретятся, они еще много времени проведут в этом крапивном, чтобы дети не лезли, домике, они еще много часов проведут в мирных беседах, но это потом. А пока Ростов сел к столу, склонился лбом на запястья рук и только теперь понял, что голова его гудит, а сердце плачет.

А из угла на него строго смотрел лик Спаса Нерукотворного.

3

И вновь покачивало вагон, пролетали навстречу тонкоствольные лиственные рощи, повторялись бетонные платформы с бетонной оградой, поодаль маячили поруганные церкви да и вся русская земля накатывалась поруганная и оскверненная – дальше, дальше от Москвы… До Загорска оказалось и всего-то полтора часа в электричке.

Погода портилась – дул ветер, небо заволакивало низкими тучами, вот-вот и прольется дождь. И настроение испортилось, Ростов в любую минуту готов был укорить себя в том, что приехал.

Он уже пошел на спуск к оврагу, когда, подняв голову, враз охватил взглядом монастырь с сияющими позолотой куполами, с белокаменной стеной и башнями, с ажурной колокольней, возвышающейся как будто над всем миром. И задохнулся в восторге. Точно Кремль Московский – чудо-град, остров Буян предстал перед взором – вот она, облитая золотыми дождями русская святыня…

Впервые у Сергия, впервые на территории действующего монастыря – здесь, стало быть, так и суждено впервые войти в храм Божий, в церковь, где идет или будет идти служба, неведомая, тайная, всю жизнь пугающая или отпугивающая своей неразгаданностью. Это странно, это очень странно – дожить до среднего возраста и ни разу на войти в храм. Как будто тайная сила удерживала и не пускала. И всякий раз переживалось чувство угрызения совести, чувство стыда: вот если войдешь в храм, то и осквернишь его своим присутствием, стеснишь, а может, и смутишь молящихся, потому что будешь в бездействии и холод торчать, как заноза в глазу верующего – ведь нет никакой связи с Богом, душа как пустыня перед церковью, и это надобно еще преодолеть. Ведь всякий верующий, осенив себя крестом, как в родной дом входит в церковь; а неверующий в церковь обычно прёт буром, точно поглазеть в музей. А вот Ростов ни в тех, ни в этих – то ли стеснение, то ли робость, но факт – ни разу не входил в церковь.

* * *

Ноги подкашивались, тошнило, и Ростов знал, что ему необходимо прилечь и хотя бы четверть часа полежать, расслабиться – и все пройдет, это – нервные корчи.

Для справок ему указали проходную, куда он и заглянул через окошечко. Двое монахов в подрясниках, перетянутые широкими ремнями, занимались своими делами: один за дежурным столиком по линейке графил большой лист; второй у двери сосредоточенно ремонтировал фонарь.

– Братья, – с трудом сказал Ростов, – помогите найти вашего монаха, иеродиакона Евлогия.

– У нас их двое, – не отвлекаясь от дела, ответил чертивший, один маленький, второй – большой.

– Да вот, как я…

– Это большой. Вышел он, скоро придет. Подождите.

– Ага, – согласился Ростов, и его качнуло от окошка. Он по-шел через аллею к скамейке. Старушка, сидевшая здесь, похоже, заприметила в мужчине что-то неладное. Подхватила сумку, поднялась и потекла по аллее к храму. Ростов без колебаний вытянулся на скамейке, прикрыл глаза, расстегнул на груди сорочку – судорогой сводило грудь – и тихонько начал растирать вокруг солнечного сплетения, вокруг души. Уже через несколько минут отпустило и, впадая в забытье, Ростов открыл отуманенные глаза: на золоченые кресты храма летели низкие тучи…

Он улавливал голоса, мимо проходили, но все это была жизнь где-то за пределами, а сам он жил вот здесь, в карцере, на седьмом, после побега – разбитый и окровавленный. И никто ему не может помочь, но он все-таки жив и должен думать о жизни. И Ростов никак не мог сообразить, а что значит думать о жизни – о какой жизни, что значит – жизнь? Не было сил сосредоточиться, он летел и летел куда-то вниз, вниз, он погибал в карцере… Очнуться заставил женский галдящий голос – цыганка. Ростов открыл глаза, глянул на часы – ого, лежал минут тридцать! – и сел, потряхивая головой.

К проходной шел легкий на ногу, высокий и стройный монах с четками в руке, большебородый. Рядом с ним поспевала пожилая женщина, навязывая ему объемистый узелок, наверно, с продуктами. Монах отстранялся – не надо. Но женщина не унималась – он взял. И в то же время со стороны коршуном врезалась в монаха цыганка с грудником на руках. Что-то она просила: то ли благословения, то ли подаяния, только монах с рук на