По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Долго плутал, но даже и тогда, когда, казалось бы, прибыл на место, никто не мог подсказать, где такой дом. В конце концов он влез в какую-то рощу или в парк, и уже в сумерках проплутал еще час, пока наконец не вышел к двухэтажному деревянному дому, утопающему в зелени. Окна были освещены только на втором этаже, первый этаж, как выяснилось, заколочен. Кое-что Евлогий уже объяснил по этому дому, но как-то не верилось, что вот такой дом уже лет десять расселяется, понятно, не ремонтируется, и уже много лет полупустует. Но старожилы Мызниковы надеялись прожить в этом доме и еще лет десять. Очень уж не хотелось влезать в бетонную коробку из этой чудесной деревяшки. Что ж, приходилось самим топить печь, но уголь был, и Мызниковы мирились, весело переживая и нужду, и неудобства… Ростов остановился, прислушался: Господи, здесь тихо, даже птицы щебечут перед сном. Ради одного этого согласишься в уличный туалет бегать, что почему-то всегда смущает столичного жителя, зато оправляться в центре своей квартиры – считается верхом комфорта.

Лестница на второй этаж узкая, встречные едва разойдутся, и прямая – от крыльца и до самого верха, как трап на корабль. И Ростов пошел, беспечно побалтывая портфелем. Было, было преимущество и в его положении: думать и заботиться приходилось только о себе, а о себе он и никогда-то не заботился. Ни дома, ни квартиры – весь здесь, лишь чемодан в общежитии. И в таком положении Ростов чувствовал себя независимым настолько, что мог себе позволить и такую беседу, какая состоялась у проректора Михайлова.

Проректор сидел в кресле за полированным столом – невысокий, худощавый, подтянутый, с заостренным птичьим лицом – самоуверенно-спокойный, без особой печати ума на лице.

– Садитесь, Ростов, – предложил он и за дело: – Вас там в общежитии, говорят, прокатили… Я понимаю вас, но давайте как-то проявим нашу общую платформу…

– И начнем с того, что вы хотя бы без общежития переведете меня на очное отделение.

Проректор невольно вздернулся и недоуменно гоготнул:

– А вы шутник, Ростов, честное слово?

– Не угадали, я не шутник, я каторжанин, поэтому вы переведете меня на очное отделение.

И проректор, видимо, понял, что и от таких политкаторжан можно ожидать всего. И сосредоточился, запостукивал пальцами по столу.

– Хорошо. Договоримся так: я вас не приглашал, вы у меня не были, учитесь, сдавайтесь экзамены, живите во время сессий где вздумается, только не в общежитии. А очное, очное только после реабилитации – это уже зависит от общего режима.

Ростов поднялся и вышел, даже не сказав «до свидания». Проректор вслед только головой тряхнул…

В широком коридоре, куда и привела узкая лестница, хилая электрическая лампочка едва освещала давно заброшенный быт. Двери в покои барачно по обе стороны. В коридорном тупике, за крайней слева дверью стоял старый, видимо, кем-то оставленный буфет, обряженный высокими винными бутылками. Бутылки стояли и на полу, лежали кучей в ящике и в детской пластмассовой ванночке. Похоже было, что без вина хозяева не обедают, а бутылки пустые вовсе не сдают.

Черная клеенчатая обивка на двери была до смешного ободрана. Далеко за дверью голоса. Постучал – безответно. И тогда Ростов кулаком грохнул по двери. Открыл мальчик лет десяти. Но к двери уже спешила статная красивая женщина лет тридцати пяти с короной седых волос. Она манерно и даже артистично улыбалась. Остановилась в нескольких шагах, и когда Ростов притянул за собой дверь, хозяйка игриво воскликнула:

– Ого, какой красивый мужчина! Я – Людмила Александровна, – и подала руку ладошкой вниз.

– А я – Ростов… нет, не из Ростова, а от отца Евлогия, и рук не целую, простите.

– Что, из монастырских?

– Нет, – Ростова покоробило, – из мордовских…

– Ох, ох, – заквохтала Людмила Александровна, – таких красивых мужчин держать в неволе… Да проходите вы, и сумку свою здесь оставьте – никто не украдет, и туфли не надо снимать… А мы тут беседы беседуем. Знакомьтесь, господа: Ростов.

Двое из сидящих за столом – заштатные художники, причем один из них, Вася Константинов, внешне примечателен: ростом и статью, и лицо – худощавое и нервно-подвижное. «Или пьет, или предчувствует трагедию», – подумал Ростов, вовсе не подозревая, что примерно то же самое о нем подумал Константинов. Еще двое – молодые невзрачные женщины, как будто для лучшей оценки статной хозяйки. И еще мужчина – в пижаме и домашних туфлях. Задумчивость, усталость или внутренняя сосредоточенность на его лице, и в то же время он чем-то напоминал советского чиновника – Виктор Осокин, муж Людмилы Александровны.

Осокин повернулся к двери и громко сказал:

– Люда, захвати там «огнетушитель» покрепче… Не каждый день из Темников гости.

– А что, заметно? – нехотя изумился Ростов.

– Заметно, заметно, особенно на слух, – проворчал Осокин.

Пришла старуха, привела девочку лет шести – дочка, двое у Людмилы Александровны.

Собака, кошка, черепаха… И чего только не было в квартире, разве что порядка. И к беспорядку, видимо, все так привыкли, что убери грязную посуду из раковины и тазика, отмой полы или наведи чистоту и порядок в детской комнате – хором непременно воскликнули бы: как, что это за новости – пусть как было!

Осокин сосредоточенно булькал в отличные чарки вино, из таких чарок и выпить одно удовольствие; Константинов настраивал гитару; и лишь когда Людмила Александровна, утешив, отвела малышку в детскую и возвратилась, Ростов воспользовался моментом и передал ей письмо от Евлогия.

– Во монах, и запечатал! – похохатывала хозяйка, зябко поеживаясь. – Не доверяют… все понятно. – Она сунула письмо в большой карман платья. – Возможность пожить две-три недели имеется, – сообщила как само собою разумеющееся. – Община не будет против… Э, община! Человеку жить негде – поживет?

– Поживет, поживет – садитесь: за тех, кто в бегах…

А так пожить он и не мечтал: его поселили в отдельную пустующую комнату по коридору напротив, предложив самому лишь навести в ней порядок. Постельные принадлежности у него имелись. Кровать железная без клопов нашлась, доски тоже, для подстилки ему было выдано зимнее ватное одеяло. Итак, проблема решена.

Неповторимые три недели. Ростов и не подозревал о подобных квартирах, нет, не о домах – о квартирах и семьях, живущих как будто в эмиграции, хотя и в родном городе, в родном Отечестве. Трудно было бы назвать эту жизнь богемной, не назовешь, но было что-то и от богемы, а уж если точнее, так изуродованное русское семейство, изуродованный русский быт. Как и при любой изуродованности были крайности, но Ростов строго соблюдал обретенные в лагере законы – не лезь в душу: