По грехам нашим - Борис Федорович Споров

* * *

Уже накануне Евлогия знобило, такое обычно наблюдалось во время простуды. Но на сей раз и признаков простуды не было, а знобило. После вечерней службы, минуя трапезную, он прошел прямиком в келлию. Отопление работало плохо, в келлии сыро. Евлогий закрыл форточку, задернул шторой окно и на минуту замер перед столом. Грудь дрожала, руки дрожали; он откинул на лопатки затылок, чувствуя, как дрожит шея, гудит в ушах – это уже не только простуда, это уже и депрессия и нервный колотун. Точно полотенцем ладонями протер себе лицо – и вспомнилась сестра с ее квартирным уютом, вспомнилась покойная мать, вспомнилась война, церковь – и его крестят… Евлогий нахмурился, достал из тумбочки простудное «пойло», поставил на электроплитку подогреть – лечебный пуншик: полстакана сухого красного вина, туда же сок из целого лимона, туда же столовую ложку меда. Уже через минуту в кружке застучало. Он размешал «пойло» и выпил не как лечебную дозу, а как отраву – с достойным безразличием. Прошел за отгородку, упал на топчан вниз лицом и заплакал. Так в слезах он и уснул.

В своей монашеской жизни Евлогий часто видел сны, но на сей раз никаких снов: открыл глаза – уже полночь. Келлию освещала только лампадка; неуютом дышала келия, не верилось, что даже накануне здесь было не только уютно, но здесь был храм, где душа через молитву тихо общается с Богом… Брат Павел в проходной келье включил свет – под дверью обозначилась белая полоска. Послышались голоса, и Евлогий не удивился, что в келье кто-то есть, здесь, за отгородкой. Он вздохнул, перекрестился и, с трудом передвигая ноги, вышел к столу. Никого. А голоса точно переместились за отгородку…Что-то не так.

«Боже милостив буди ми грешному», – тихо прошептал Евлогий и опустился поначалу на одно колено, затем на второе, вздохнул, перекрестился и склонил голову.

Уже через час он разобрал стол, положил перед собой чистую бумагу и взялся за авторучку. Подумав, быстро записал: «Москва. Кремль. Правительству и партийным вождям Советского государства». Господи, благослови – и начал писать быстрым, угловатым почерком. Он писал о том, что партийная и государственная власть должны предоставить своим подданным возможность для покаяния перед Господом Богом, для обращения к вере, потому что уже в текущем году в ноябре месяце исполнится второе пришествие, начнется Божий суд над живыми и мертвыми… Покайтесь! – взывал Евлогий…

Он дописывал пятый или шестой вариант письма, все усиливая и усиливая предупредительное звучание слова, впрочем, не замечая того, что раз за разом сводит свое послание вождям к их обличению, ненароком называя их даже «врагами народа»… А за окном было уже утро, пора бы собираться на службу.

Подобное же письмо было заготовлено и в адрес Священного Синода. Написано обращение и ко всем гражданам России. Оставалось перепечатать в нескольких экземплярах – и посоветоваться с духовником.

Евлогий поднялся из-за стола. Охватило торжественное состояние, как будто завершил праведный труд и теперь предстояла награда. «Слава Тебе Господи», – осеняя себя крестам, прошептал он, и в то же время в дверь поскребся брат Павел. Он всегда так скребся, чем нередко и раздражал Евлогия.

Годами двумя моложе брат Павел был невысокого роста, полноват и добродушен, не отличался особыми способностями, брал трудолюбием и прилежанием. Но была в нем детская вера. Их отношения складывались по-братски еще и потому, что брат Павел почитал соседа за страдальца.

Едва поприветствовав, брат Павел негромко сказал:

– Тебе, брат Евлогий, телеграмма, говорят, еще вечером пришла, а послушники ни фамилии, ни имени не знают… телеграмма-то недобрая.

«Значит, ночью кто-то и приходил», – припоминая голоса в келье, механически подумал Евлогий и столь же механически прочел телеграмму: «Приезжай. Степан скончался. Лена».

Он не сразу понял, кто такая Лена и кто такой Степан. Обычно сестру в семье звали Елей, а единственного ее сына – Степком.

– Степа, племянник, Господи – девятиклассник…

А руки его слепо уже нашаривали портфель, чтобы тотчас – и в дорогу.

6

Все родные и знакомые считали, что Ельке повезло – у нее образцовая семья. Смущало лишь то, что ребенок один, впрочем, вполне современно. Замуж она вышла рано, на втором курсе института. Вышла по любви, без расчета. Красивая, умная, Елька влюбилась с первого взгляда во второкурсника-востоковеда Бориса Углова. Был он провинциален и беден, второй год по столице щеголял в армейской робе. Познакомились они на одном из вечеров – и Елька, как она любила вспоминать, в тот же миг начала заикаться от волнения. Щеки и уши ее пылали, в конце концов она начала беспричинно смеяться, а затем разревелась, собралась и убежала домой.

Уже через месяц справили бедненькую свадьбу – и нового учебного года для Елены уже не оказалось. Она забеременела, взяла для начала на год академический отпуск – тем и кончилось.

А Углов, тульский крестьянин, доподлинно знал, что полагаться может только на себя. Был он практически умен, расчетлив, повел беспроигрышную игру в правоверного партийца, так что после окончания института через год оказался во Вьетнаме в составе дипломатического корпуса, а еще через год он увез во Вьетнам и жену с сыном. Уже тогда твердо можно бы сказать – будущее семьи обеспечено. И даже то, что Родька загремел по пятьдесят восьмой – не могло повлиять на карьеру Углова. Более того, Елена объявилась в Мордовии и получила редкостное разрешение – побывать непосредственно в лагере.

О, это было неповторимое шествие: через всю зону Родя вел свою сестру-красавицу в барак, чтобы показать свой быт, а следом журавлиным клином тянулся шлейф из зэков, похоже, еле сдерживавших возгласы восторга. И никто не заметил, что в этом шлейфе не было Легина – Легин за шествием наблюдал со стороны – и никто не видел, как дрожали его губы и каким чадом дымились глаза. Ведь еще до ареста он решил, что Елька для него – не просто сестра приятеля.

Жили Угловы в дипломатическом достатке. Борис Михайлович вошел в силу, набирал солидности, и от его провинциальной худородности как будто уже ничего и не осталось. Елена цвела в восточных шелках и здоровье. Сын рос, хорошо учился, любил родителей.

И вот когда уже было прожито семнадцать совместных лет, когда сын поднялся к совершеннолетию, вдруг – как гром среди ясного неба – развод!.. Это случилось полгада назад – и буквально потрясло Евлогия. Ведь для него связью с миром всегда оставалась семья сестры.

Тогда в квартире Елена оказалась одна. Строгая, напряженная, холодно красивая,