По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– А ты говори, сын, не мнись. Мы ведь все-таки самые-самые…

– Самые-то самые, а вот мне как быть? Ты уедешь, она – уйдет, а мне как? Ты понимаешь – как?

И отец не нашел в ответ ничего другого:

– Ну, сын, ты скоро уже взрослый! А жизнь, видишь, какая она неожиданная.

Глаза сына так и вспыхнули – заслезились.

– А я, может, и не буду взрослым! – и гордо вздернул подбородок.

Отца покоробило, но тотчас он рассудил практически:

– Теперь уже маленьким не будешь, а взрослым – будешь… Кстати, тебе скоро паспорт оформлять. Вот получай и сберкнижку, после совершеннолетия сможешь при надобности снимать со счета, хотя лучше до института не снимать. – Он выдвинул ящик письменного стола и положил туда серенькую книжицу.

И сын смешался, не зная – благодарить или отмолчаться?

– Ты с матерью повнимательнее будь. Мы оба виноваты… Слушайся и дядю Родю. Это один из немногих людей, окружающих тебя, который в любых условиях не станет лгать…

– А ты? – глядя в упор, точно выстрелил сын.

– Я? – Теперь отец передернулся и нервно усмехнулся. – Я и работаю во лжи и живу, наверно, соответственно, так что я смогу и солгать…

Слышно было, как Елена хозяйственно постукивает на кухне. Время было далеко заполуденное, и Борис Михайлович знал, что сейчас она и начнет виновато предлагать пообедать – и это окажется для всех насилием, потому что вдруг реально обозначится никчемность и ничтожность любого греха, всякой вины друг перед другом, потому что наперед выдвинется вот это маленькое и хрупкое триединство.

Надо было тихо ускользнуть, смыться. Но ведь и то верно – они могут не увидеться и год, и полтора… Что ж, значит, и через это надо перешагнуть.

И он поднялся:

– Ну, Степок, мне пора. – Он обнял сына, желая привлечь, природнить, чтобы Степок как бывало доверительно прильнул бы, ласкаясь, к самому-самому, к отцу. Но на этот раз сын, как упругое деревце, не поддавался, упрямился, выгибался из-под рук отца.

* * *

Вдвоем с матерью жизнь не сулила радости. Уже вскоре мать начала работать в какой-то технической библиотеке, но и тогда постоянно не стало хватать денег – и это на самые обычные повседневные расходы. Поначалу временная отчужденность перерастала в постоянную подозрительность, а уж из подозрительности исходили и практические действия: досадуя и ревнуя, сын начал выслеживать мать, выискивая повод, чтобы как-то и досадить ей. И еще: сын ревновал мать и от себя, и от отца, и конечно же он искал встречи с соперником, чтобы увидеть, понять и в случае удачи наказать. Занимала и форма наказания «козла». Степа подбирал резкие слова, примерялся к унизительным пощечинам, но почему-то достойнее всего рисовалось: за шиворот и мордой об стену…

И однажды ночью Степа понял: мать не одна. В школу он уходил к восьми, мать на работу – к девяти. Иногда она вставала, чтобы накормить, проводить сына, но чаще он управлялся самостоятельно: завтракал кое-как и уходил в школу, когда она еще бывала в постели. Так он поступил и на этот раз, с той лишь разницей, что, хлопнув дверью, он бесшумно скакнул назад в свою комнату, прикрыл за собой дверь и затаился.

Буквально в ту же минуту квартира ожила. Первой рыскнула мать – на кухню, в туалет, в ванную. Следом потянулась и вторая пара ног, и когда эта «пара ног» пришаркивала по коридору мимо, задержав дыхание, Степа откинул дверь.

Легин даже не вздрогнул от неожиданности, ни на один даже момент не утратил самообладания, даже не изобразил растерянности или удивления. Одет он был по постельному и направлялся в туалет. Когда дверь открылась и в дверях предстал напряженный Степа, Легин, хмыкнув, сказал:

– Привет, Степок… Смотри, в школу опоздаешь. А ученье – свет. – И зашлепал отцовыми домашними туфлями.

Уходя из дома, Степа выключил в ванной свет.

– Легин, не валяй дурака, я намылилась! – из шума воды крикнула мать.

– И я намылился, – ответил сын.

8

Ровно через год после Родиона освободился и Легин. Срок ему дался тяжело. За свои шесть лет он усвоил все, что и планировалось ему освоить: освободился непримиримым врагом, нет, не советской системы, а советской правящей власти. Против коммунизма и советов он ничего не имел. По крайней мере он по-прежнему душевно любил две песни – «Интернационал» и «Еврейскую комсомольскую»… В Москве на Казанском вокзале Легина встречал Родион, прибывший ради этого из Александрова.

Легин был острижен и простоволос; в вагоне выбритый безопасной бритвой с порезами; на плечах расстегнутый бушлат побалтывался без поддевки; на ногах стоптанные осенние туфли; в руке он будто собаку на поводке подволакивал за собой пустенький вещмешок – шел и держался он развязно, и рот в капризной улыбке резиново растягивался.

– Р-руки назад! – негромко рыкнул Родион из-за спины.

Видно было, как у Легина напряглись на шее жилы, и чудо – он потянул руки назад. Но уже тотчас и осклабился:

– Ну, курва, на гоп-стоп взял!

И оба захохотали. Обнялись, неловко похлопывая друг друга по лопаткам. И на какой-то момент, наверно, обоим погрезилось, что это они после получения аттестатов зрелости – рады: впереди универ и целая жизнь.

– Пошли, – наконец тормохнул Родион, – на мотор – и в Елоховский.

– Это куда, куда?

– Туда, туда – в церковь. Прежде всего свечку поставим, что оба живы – и ты дома.

– А я думал – к бабам. – Словно конь норовистый Легин вздернул голову, хотел еще что-то сказать, но раздумал, махнул рукой. – Ладно, айда на мотор – ну, в лоб твою, хоть не на воронке! – и засмеялся восторженно. А когда вышли к стоянке такси, он потряс кулаком над головой и, нервно усмехаясь, воскликнул: – Ну, сучья Москва, ты еще пожалеешь, что не защитила Легина!.. Шеф, продерни! – Он попридержал ладонью мужика с чемоданами: – Тормози, любезный, политкаторжане едут…

Подельники побывали в церкви и не только поставили свечку, но подошли и под благословенье к священнику. Из церкви Родион привез Легина на квартиру к сестре, где нашлось и выпить, и плотно закусить.

Тогда еще не обремененные общим грехом и церковными обетами, они били искренне рады друг другу. Легин не раз вскакивал из-за стола и набрасывался на пианино, едва не в слезах восклицая:

– Ну, курва, руки не работают, пальцы как у кочегара!.. А помнишь, Родька, как мы с тобой на эстраде задвигали!..

Елена не замечала, что Легин играет, Легин – молчит, хотя по части веры был он многословен и откровенен:

– Мне