По грехам нашим - Борис Федорович Споров

были парадно уложены. И все-таки чувствовал он себя неустроенно, настолько все здесь было многозначительно и таинственно. И эта комната, куда его только что ввели, представлялась комнатой без окон и дверей, хотя дверь-то уж наверно была, в дверь и вошел Легин. Но все заслоняли сплошные шторы, так что при непонятном, почти мистическом освещении никаких световых проблесков не было видно. И когда Легин сел к столу, он не мог разглядеть даже собеседника напротив. Руки, грудь и чисто выбритый подбородок – все, что мог воспринять Легин. Зато от начала и до конца долгой беседы он чувствовал на себе столь пристальный испытующий взгляд, что мстилось, что и он видит глаза собеседника, как будто оправленные в прямоугольную черную рамку… Не прожекторно, но прямо и надсадно его слепило целенаправленным светом, так что невольно приходилось созерцать руки собеседника. А руки его, обрамленные белейшими манжетами сорочки со вспыхивающими алмазами запонок, были в постоянном движении – то очки, то сигареты, то брелок в форме маршальского жезла, то отвлекал темный отливистый перстень на указательном пальце. Руки крепкие, гибкие, с фарфоровой гладью. Из таких рук не вырвешься, такие руки – крепость.

Одного Легин так и не смог понять, что его-то лицо в мельчайших подробностях собеседник видел и созерцал без напряжения со своей стороны.

– Итак, брат, здесь можно говорить вслух, это, может быть, одно из немногих мест в столице, где можно говорить вслух, а вслух говорить – важно, иначе поверишь в собственную неполноценность.

– Вслух говорят только в концлагере, – напряженно сдвигая подбородок на левое плечо, ответил Легин.

– Это в том измерении… Что необходимо – от прямых средств до проработок вычислительных центров – будет. Надо лишь работать, и работать только от себя, и даже более важно – жить вне всяких подозрений, сомнений и упований. И сообразность, чтобы личная «реклама» соответствовала общественному уровню. Белую ворону заклюют. И еще: ну… должны быть гонимы и под покровом… Гнать никто не будет, индивидуально действовать можно открыто. Кто-то, естественно, сядет, как в жизни – ты сидеть не будешь. Словом, работа на будущее, чтобы лет через десять внешние кадры были бы готовы. Работать их руками, но дело ни в коем случае передавать нельзя.

Застыла пауза. Легин заметно нервничал: ведь это было то, что он искал с двадцати лет, то, о чем он мечтал т а м, на нарах; ведь это на всю жизнь – прямое продолжение, дело, которое не кончается. И Легин сомневался – не верил в свою энергию, в свою удачу.

Как тень из тени бесшумно появился человек – на стол легли курительные принадлежности. Закурили сигареты, каких и курить не приходилось.

– Как часто могут быть встречи?

– Дам знать… При необходимости на связь можно выйти в любой час.

– Не завязнем… трясина.

– Все в наших руках. Необходимо лишь выжидать – время, и это бывает утомительно. Но не следует торопиться… Привыкайте исчислять время годами – и никакой трясины. Мы приходим и уходим – и только дело наше остается.

– Наше дело…

Легин отметил, что его голос тотчас гаснет, слова глохнут и вязнут в драпировке штор, и в то же время голос собеседника хотя и тихий, но отдается как в каменном колодце – с хрустальным отзвуком. Заметил он и еще одну странность – дым от курева точно засасывало в потолок. И все-таки поражало и удивляло другое: в центре Москвы, где, всегда так думалось, квартируют сплошняком чекисты и вохровцы, спокойно по-хозяйски размещался особняк, глухо зашторенный, и обитатели его на десятки лет предопределяли будущее вот этого самого внешнего окружения вместе с вохровцами и чекистами. Здесь работали люди, знавшие истину в будущем, которым всего лишь было необходимо выжидать – время.

И все-таки Легин справился и с волнением, и с обстановкой, справился и почувствовал себя личностью значимой – ведь он, в конце концов, не только вчерашний лагерник, но и человек, отдающий себя целиком и полностью делу, он тоже всю жизнь будет рисковать, а если так, то и страх может быть только Божий, а если боги поселились на земле, то, стало быть, может и oн себе позволить больше того, чтобы лишь метать чечевичную похлебку. Подумав так, он и овладел собой. Осилил зэк, который в отчаянье или ненависти уже ничего не боится. И он сказал:

– Куда идти, то есть даже не идти, это ведь известно, куда ведут наши дороги, но куда, к чему вести, ну, флейта, дудочка – это ведь важно, чтобы шли, чтобы сами шли.

– Практически это не твоя забота – это общая идея, и решается коллегиально. Твое на ближайшее десятилетие дело – разоблачение и разрушение. Идея разрушения сегодня наиболее священна. В мире нет ничего нового, и все подлежит разрушению или сносу, и человек тоже – в этом идеал. Только в вечном разрушении залог нового. Представь – какова идея! – если бы вдруг разрушение прекратилось, если бы мы оставили в покое весь этот мировой хлам с базисами и надстройками. Мир оброс бы жиром и плесенью. Человечество вымерло бы, и уж по малой мерке – выродилось бы и одичало. О, миссия разрушения – великая миссия! Человечество так и погрязло бы в первобытности, если бы не мы… Я тотчас и впадаю в эмоции, как только об этом заходит речь. Слабый я человек, очень слабый, – холодно и монотонно говорил собеседник, слегка вскидывая сигаретку над столом.

– Да, но не выставишь в образе идеала кучу щебня, – намеренно с иронией возразил Легин. – Ведь и сам по себе идеал необходим не менее, чем разрушение. Иначе чем жить? А если я вижу идеал в Христе? Хорошо, я соглашусь, что Христос – человек, пророк, философ – только человек, без приложения, ну, как согласился тот же Толстой, но и в таком случае – это идеал

– Он тоже мечтал разрушить храмы, но у него не хватило ни сил, ни опыта, чем и гордятся… У нас есть опыт, у нас есть идея. А других необходимо просвещать, чтобы то, что мы предложим, и было бы их идеалом. Любая абстракция, даже в живописи – наше, идеал – разрушение. Несколько ложная, но необходимая работа – средства и цели.

– И все-таки это слова. А мне нужен прямой ответ…

– Не шали, не надо… Ты знаешь: для них идеал вечен – нация с большой буквы. Это же провальная глубина – нация. Повернуть на человека – и глубина для идеи.

– Но это же вакуум.

Собеседник тихо засмеялся, как