По грехам нашим - Борис Федорович Споров

ведь, Елечка, в крытке сон был – креститься! Меня ведь в камере поп и крестил… Я и не намерен отрекаться, только ведь, слушай, убедил меня во многом и Толстой. Церковь – это все-таки не Христос, вернее, она Христос с чудесами – и это то, что чаще всего отрицается. Я хоть ни разу не причащался – не знаю, но что это за тело Христово, кровь Христова?! Братцы, ну, не надо из меня Фофана делать, не хочу. А потом: чекистов, говорят, в попы засылают, и вот какой-нибудь майор Пронин и станет мне байки заколачивать – и буду я ему исповедоваться в грехах… Что хочу сказать: я за эти годы убедился, что Христос – это одно дело, а ученики-пропагандисты со своей церковью – другое. Ну, как Маркс – и советский марксизм во главе с Сосо… Я думаю так: мне надо договориться на паритетных началах – оставаться крещеным, христианином, но в церковь за обрядами – не ходить,

– Это как один Шурик говорил: «Люблю блатную жизнь, но воровать боюсь».

– Какой Шурик?

– Да был такой – Легин, – напрягаясь и темнея в лице, ответил Родион.

9

Отец на последней свиданке после суда сказал вполне определенно:

«Ты, Саша, повел себя так, как будто у тебя нет родной семьи и ты сам по себе. Ни судьба отца, ни судьбы брата и сестры тебя не волновали и не волнуют. А ведь моральная ответственность друг за друга на каждом в семье должна лежать. Боюсь, что со временем и твои дети обойдутся с тобой так же, как ты обошелся со мной.

И все последующие годы сын гордился своим ответом отцу:

«Моя половина уже истреблена, и это дает мне право не печься о второй половине. А с тобой нам нечего делить».

Тогда отец испытующе долго смотрел на сына и наконец обреченно сказал:

«Я ушел в отставку». – И это прозвучало как: я лишился всего. Но и тогда сын не смягчился:

«Я тоже еду в отставку…»

* * *

Перед генералитетским домом остановилось обычное такси. Все в том же расстегнутом бушлате появился Легин, и все так же приволакивал он за собой рюкзачишко вплоть до третьего этажа.

Вот она, высокая дверь направо с утопленной в стену кнопочкой звонка. Нет, с площадки не услышишь звонка, не услышишь и шагов внутри квартиры – тихо откроется дверь, днем, наверно, без цепочки…

– Хеллоу, старик. – И сын, обдав отца спиртным перегаром, прошел мимо рук, причем оговорившись: – Ты для начала иди рассчитайся с таксистом… да не жмись, брось на чаишко.

И отец понял сына, понял и то, что стену между ними уже ничем не прошибешь.

Когда Легин старший возвратился с улицы, Легин-младший в кальсонах расхаживал по квартире, как бы присматриваясь, а где ему удобнее разместиться. И конечно же обниматься они уже не стали. И это после шести лет!

– Отец, приготовь мне ванную и чистое белье, я шесть лет не мылся в ванной.

– А ванная… она на месте, – холодно ответил отец. – А смену белья – подбери что-нибудь из моего.

Итак, начиналась новая жизнь на Малой Грузинской.

* * *

Легин устал от лагеря, потому что все годы сопротивлялся лагерю – не отбывал, не отрабатывал, а сопротивлялся. И вроде бы ничего – выжил. Но как только освободился, как только доехал, так и силы оставили, и воля ушла. И там, и в дороге он видел себя летающим по Москве, мысленно он навещал всех своих подруг. А на деле даже не хотелось выходить из квартиры. Сидел на диване, подобрав под себя ноги, смолил сигареты и глушил чай.

Брат и сестра, робея, лезли общаться. Но брату – ему исполнилось уже двадцать лет – Легин обычно говорил: «Пошел вон, глухарь», – брат был тугой на одно ухо; а сестре – ей не исполнилось и шестнадцати: «Пошла вон, дура». И других слов для них пока не находилось.

Мачеху Легин вдруг начал величать по имени и отчеству. Когда же она удивленно воскликнула, «Как?!», он невозмутимо ответил: «Вера Петровна, а мы ведь совсем чужие». Мачеха как будто захлебнулась.

Отец рано уходил на службу, приходил поздно, отмалчивался и наблюдал. Наблюдал неделю, две, и в конце концов однажды вечером вошел в комнату к сыну.

– Здравствуй, репрессированный сын. – Его большой рот горько перекосился.

– Здравствуй, гражданин полковник, – тем же тоном ответил сын.

– Я не по части людей, я по части пушек. – Отец прошел к окну, отворил форточку, сказал, присаживаясь к письменному столу: – Ты пока не кури, я совсем задыхаюсь…

– В крытке у нас поп сидел в одной камере, так у него шары на лоб от курева лезли, ничего – приучили.

– Слава богу, здесь не тюрьма.

– Как не тюрьма – тюрьма! Самая настоящая. Вся Россия зона. Так и называть будем – российская зона! Или нечерноземная зона…

– Ладно, зовите… Мне бы уж в своей квартире разобраться.

Отец и сын мало чем походили друг на друга, разве что рты у обоих большие, но большой рот был и у матери.

– И давай договоримся, – предупредил отец, – без грубостей, постараемся понимать друг друга. Я все-таки тебе родной отец.

Сын скривил губы и дурковато пожал плечами. Нет, ему вовсе не хотелось злословить или перечить, не то было настроение, но все эти ужимки и передергивания плечами начинались невольно – как самозащита. И это тянулось с детства: стоило с кем-то сойтись, как начинался театр. И лишь с возрастом игра стала его естественным состоянием, а поначалу играл, причем с самоконтролем, «Вот уж в мать уродился», – посмеиваясь говаривал отец.

– Так вот, мой сын, требуется ответ на вопрос: сохраним ли мы мир в этой квартире?

– Мой отец, а что для этого необходимо?

– Ну, хотя бы никого не оскорблять. Относиться к брату с сестрой и к их матери так, как они к тебе относятся. И не забывать, что не семья подвела тебя под арест, напротив, ты всех поставил в особое положение. – Щеки его с глубокими складками возле рта двигались тяжело. И дышал отец тяжело – и сын вдруг пожалел его. Именно как родителя пожалел, который на склоне лет оказался между двух огней. И стоило сыну только урезать жестокость своего сердца, как тотчас и теплой памятью омыло грудь. Ведь все шесть лет, насколько дозволялось условиями и режимом, он получал вот отсюда посылки: сигареты, кофе, по лагерному рецепту смалец, сахар, чай и теплые вещи. И это подогрев, который действительно подогревал. А собирала посылки –