По грехам нашим - Борис Федорович Споров

головой: нет, уже испытал. Семью без детей не надо, с детьми – страшит ответственность. – Но надо помнить, что судьбы наши изуродованы – жизнь по регламенту уже не получится. У меня и всего-то трояк был, а и то… Надо корни и на камнях пускать.

– Да не то. Тут ведь как: или ради дела, или – не дыши. Но нельзя безоглядно и делу отдаться, чтобы с голоду не подохнуть и на людях не быть фраером. Да и какое, где оно – дело? Если бы я был эстонцем или армянином: утром встал, а к вечеру всю вотчину пересек – ходи и взывай… А у нас если начнешь трепыхаться в одиночку, то мгновенно в одиночку и загремишь, безмолвно и глухо – и ты никому не нужен… Э, да что там! Скажи, Людмила Александровна, что-нибудь, что-то у нас тоскливо.

Людмила Александровна артистично запрокинула голову и на какой-то момент как будто далеко отстранилась: ах, красивая, неистощимо энергичная – она вдруг вызвала сострадание к своей постоянной неустроенности и тщете. Таких-то женщин беречь надо. Но это лишь минутное сострадание… Людмила Александровна кокетливо взметнула брови и прорекла:

– Надо встречаться, хотя бы на кухнях, надо говорить, много говорить, надо читать и писать, надо агитировать, надо всем этим жить, как живут о н и, и только тогда что-то завяжется и укоренится. Мы ведь раздавлены, нам любой шаг – все заново…

Вот так и катились беседы, и даже не возникали вопросы, а кто же такие они и что это за водораздел? И о Легине с Меклисом не говорили: Ростов кое о чем уже знал из «вражьих голосов» – и этого было достаточно, чтобы понять позицию здешних насельников.

Свивались вечер за вечером, а общего доверительного подступа так и не находилось. И Ростов уже тогда начинал догадываться, что сам он и уводит от доверительности. Не было у них общего дела, даже общего языка о деле не было – и никогда, значит, у него не было прямого отношения к делу, к общественному делу. Потому и раньше отчуждались и Меклис с Легиным, и Каин и другие, потому и до сих пор один, ни к чему не готовый – боевик. Или проще – и здесь чужой.

Ростов и исчез как-то не по-людски. После установочной сессии решил пожить за городом у Пантелеева, туда и собрался с вещами – и как в воду канул. Выяснилось, и к Пантелееву не заезжал, никто и не знал – в какую сторону направил он свои стопы.

Через полгода о Ростове в Москве и вовсе забыли.

5

Нелегко принять монашество. Да и теперь, когда два года оставалось до окончания академического курса, – нелегко. Напротив, год от года труднее. Легче разовый подвиг, но когда подвиг представляется уделом всей жизни – тяжело.

Казалось бы, уходишь от мирских забот – где жить, во что одеваться, чем питаться – и сознание высвобождается из плена, однако в том же сознании уже вынашиваются сомнения. Так мучительно пришлось пережить реальное осознание того, что семьи у тебя теперь уже никогда не будет – ни жены, ни детей… Ведь это просто сказать или представить, когда еще может быть. Когда же принят обет безбрачия и уже быть не может, тогда душа вдруг вздрагивает и затравленно озирается по сторонам. И понадобился срок, пока наконец Евлогий в страхе не признался: «Господи, какая семья, какая жена и дети – что я с ними стал бы делать, ведь семью надо содержать, а я и сам себя не смогу. Слава богу – миновало».

И так потому, что топили «слепыми котятами», и уже невозможно было оправиться, встать на ноги, получить образование достойное личности, обеспечить семью – время ушло, опора из-под ног выбита, оставалось одно: или тихо спиваться, или спиваться и бунтовать.

И еще не один год снились друзья, застолья, и, очнувшись от сна, сразу невозможно было сообразить: снилось или же впрямь накурился – даже запахом табачного дыма заволакивало келлию.

Впрочем, все это предугадывалось, обо всем этом предупреждали наставники и духовник, так что более неожиданной оказалась тяга к общественной деятельности, жажда разрушать и созидать новое.

Вот в эту лазеечку дьявол и запустил коготок.

Никакие вериги, никакой пост не могли отъединить иеромонаха Евлогия от тщеславия, которое рядилось в одежды общественной деятельности. И главное – он этого не замечал. Преуспевая в науках, он привык слышать о себе только лестные отзывы. Уже поговаривали, что его оставят в Лавре при академии – и он не сомневался: оставят. Он высказывал свое мнение в беседах с профессорами – и они нередко соглашались: так. Он с тщанием изучал Библию и ему слишком часто казалось, что он многое в ней понимает истинно – так, как до него никто не понимал. И в конце концов он заклинился на Апокалипсисе. Ему открылся конец – второе пришествие. Он дрогнул, но с тех пор постоянно думал об этом. С тех пор на всех и смотрел с состраданием, как посвященный в тайну. И грезилось, что Дух Святой сошел и на него.

И когда Ростов по-товарищески прямо спросил:

– Слушай, Родя, а за что ты так женщину обидел: она тебе «коня» бросила, а ты, даже не видя что там, на глазах у нее отдал цыганке?

Он удивленно вздернул брови, видимо, даже не понимая, а что же в этом дурного:

– Мне не надо, а у цыганки, поди, куча детей, я и отдал.

– Но женщина тебе несла, она, может, несчастная, она, может, этого «коня» полгода собирала, может, там и писуля какая была или памятная вещица, и она верила: монах возьмет, монах поймет – и помолится за несчастную…

Тыльной стороной ладони Евлогий медленно оглаживал бороду от груди – и в этом тоже было неосознанное самолюбование.

– Я, брат, с трудом тебя понимаю, ты уж меня не суди… «Кони» здесь обычно без записок… Но главное, не только она – все мы несчастные, не знаем когда Жених придет – в слепоте и страдаем, пересыпаем из ладони в ладонь кофейную гущу, но даже не удосужимся заглянуть в Откровение…

– Ты мне не надо лекций. Ты мне ответь: ты женщину обидел или нет?

– Не знаю. Все мы друг друга обижаем. Но я не хотел обидеть. – И он осенил себя крестом. – Господи, прости меня… Близ есть при дверях – вот о чем думать надо.

– Вот ты и думай, если подписался. Это не по моим плечам крест.