По грехам нашим - Борис Федорович Споров

руки передал ей узелок с продуктами. Цыганка, по всему, осталась довольна – юркнула в сторону. А Ростов вдруг пережил: в каком же нелепом положении оказалась дающая женщина – она растерянно озиралась по сторонам, точно искала помощи или свидетеля, чтобы воскликнуть: люди добрые, я же не цыганке несла, а молитвеннику, чтобы помянул, там и записка… Но русская женщина не воскликнула – покорно пошла прочь.

Видно было, как монах затормозился возле окошечка проходной, и уже тотчас развернулся и вышел, обращенный лицом к Ростову – сомнение не было: Родион.

Ростов поднялся со скамьи, и долю минуты они смотрели друг на друга, узнавая, так что в душе Ростова завязалось чувство жалости – вот заточил себя, вот монах, вот и на всю жизнь одиночка – и это тщеславный одаренный Родя!.. Евлогий, похоже, растерянно усмехался, наконец, подбирая рукой полу подрясника, поспешил навстречу.

– Ну, Родя, ну, монах…

– Андрей, надо же!.. Это сколько же лет мы не виделись… Старики уже, старики.

– И как это ты сюда-то загремел?..

– После об этом… Скажи – сегодня свободен?.. Значит, ночуешь у меня – в одиночке.

– Удобно ли? Я ведь, знаешь, и без креста.

– А вот мы тебя и крестим…

Казалось, улыбка прошла по аскетическому лицу монаха, но как рябь с зеркала воды ушла эта улыбка. Глаза под надвинутой на лоб скуфейкой отрешенно застыли, кожа на лице натянулась, губы что-то прошептали беззвучно, и весь он вздрогнул-одернулся. Был Евлогий ангельски красив и подтянут, и только стоптанный полуботинок нелепо выглядывал из-под полы подрясника, да смутили под платьем вериги, которыми так и опалило, когда, сойдясь, они обнялись.

– А мне показалось, ты вырос – высокий…

– Это облачение… – И пальцами сверху вниз Евлогий любовно огладил свой подрясник.

* * *

Они прошли через проходную, через закрытый небольшой дворик с уличным умывальником и оказались в сумрачной прихожей с дежурным монахом за столом – всюду Евлогий предупреждал: «Это ко мне», – и в ответ молчаливые иноки кивали. Когда же поднялись на второй этаж, где по общему коридору были только двери, Ростов подумал: «Еще бы кормушки и глазки»… Через проходную келью прошли в боковую дверь и затворились.

Евлогий снял и сложил скуфью, поправил волосы, скрепил их резинкой, перекрестился и негромко спросил:

– А ты что? Почему лежал на скамье?

– Со мной случается – я и теперь разбит. Полежать надо.

– Ложись, ложись, отдохни. А я поищу перекусить, у меня здесь еды никакой. И купеческого заварим. – И Евлогий ушел, замкнутый и отрешенный даже от Ростова.

Потолок высокий, окно узкое, высокое. Справа от входа столик, заваленный книгами. В углу над столом иконы и зажженная лампада. Половина узкой кельи отгорожена крылом переборки, за отгородкой железная солдатская кровать со щитом из досок под тонким одеялом и подушка как будто опилочная. В углу на стене облачение, на полу сапоги. Ростов потрогал кровать – нары на пересылке… И вот здесь провести всю жизнь – это какую же силу веры надо иметь, чтобы и это преодолеть. Родя – монах, Родя в вере. А если, кроме тоски и уныния, и нет ничего?.. Ростов уже с минуту улавливал постороннее присутствие: вот так бывает, когда мышка скребется – и уже нет мертвой тишины, нет даже чувства уединения. Переведя взгляд, он увидел, что это синицы (удивительно – летом!) атакуют за форточкой кормушку – такую кормушку Ростов никогда не встречал: трехлитровая банка с семечками висела боком на шнуре; в пластмассовой крынке круглое отверстие, туда и ныряли синицы, всякий раз унося в клюве на расклев семя.

Как же, должно быть, здесь уныло.

Ростов только и запомнил, как лег на монашеское ложе – в один момент уснул.

* * *

Евлогий принес банку баклажанной икры, несколько кусков вареной рыбы в промасленной бумаге, хлеба и пачку чая. Положив все это на стол, он прошел за отгородку – Ростов спал, благочинно сложив на груди руки. Евлогий уже потянулся, чтобы встряхнуть приятеля за плечо, но рука не дотянулась, замерла – Евлогий перекрестил спящего и прерывисто вздохнул… Больной, конечно же, больной, да и все мы – больные.

Судьба их во многом перекликалась. Даже внешне они могли быть идеально красивыми. Оба, лишенные родителей, остались и без своевременного образования. И когда Родион, освободившись, оказался на сто первом километре, а ему выпал город Александров, то уже с первых шагов новой жизни он понял, что его руки не поднимутся работать, скажем, грузчикам на заводе или в продовольственном магазине. Пожить можно было и неплохо за счет сестры с мужем, это их не обеднило бы, но органы надзора не позволили бы валять дурака вчерашнему политзаключенному – и это вплоть до того, что за тунеядство можно было угодить на поселение или куда-нибудь на подневольную «химию». Никто из «пятидесятников» не предвидел, разве только Легин, что работать в лагере за зачеты или просто за жизнь не то же самое, что работать после освобождения. Там и на кирпиче и в ДОКе – работа подневольная, временная, пока сидишь, работа без отдыха и отпусков. С освобождением как будто все меняется – и ничего не меняется: смена зон. И наваливается усталость, безразличие – отсюда никуда не освободишься, если что на погост. Каждый понимает – поставлен перед необходимостью: работать, чтобы жить, то есть чтобы есть, и жить – чтобы работать.

Родион начал с приспосабливания: устроился работать почтальоном. Так он не производил материальных ценностей для подлой власти – и это уже хорошо. Он имел часть свободного времени и при желании мог смотаться в родимую столицу, где и покайфовать в кругу диссидентов-единомышленников.

Но человека одаренного, хлебнувшего университета, не могла удовлетворить бездумная деятельность почтальона. Должен бы начаться запой, собственно, запой уже и начался, но однажды Родион заехал в Сергиев Посад – и с того дня все свободное время проводил здесь. А год спустя поступил учиться в духовную семинарию, тогда же решив принять постриг монашества.

Окончена семинария. Принят постриг. Завершился второй год духовной академии. И наконец рукоположение в диаконы… Под железом вериг как будто обострились мысли и духовное зрение, академические успехи были поразительны – на него обратили внимание. Он отлично обосвоил догматику и христианскую философию, церковный устав и богословие, языки – древнеславянский, древнееврейский, греческий и латинский, а ко всему и английский. Все одолевалось и преодолевалось, даже постоянное недосыпание он в силах был одолеть, и только мир до отрицания никак не отстранялся – тайно влекли единомышленники, манила политическая жизнь, нередко по ночам снились