По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Объявилась вдруг масса военизированных еврейских организаций, дерзких и жестоких – стало очевидным, что евреи умеют воевать и своими руками. И вот такая откровенность и убеждала, что для политической деятельности открываются новые возможности, что давно проскользнувшее во «вражьих голосах» словечко «диссидентство» – не просто мода или ярлык, но наименование организации для раскачивания коммунистической государственности. Открытость действия, противопоставление себя нациям и властям – дело предстояло горячее. Так можно ли отсиживаться в глухомани, следить за событиями через вражьи голоса из Казахстана… И уже скоро стало ясно, что только открытое дело может поднять и всколыхнуть от тупого безразличия, которое так и не проходило после лагеря. Ну а когда уж промелькнули в эфире знакомые имена – однолагерников и однокамерников – среди диссидентов, тотчас все как будто и определилось. Теперь уже неотвратимы были дороги к Москве – на сближение. Это и был сигнал. Однако вот сближение в задуманное не укладывалось – даже в институте – ни условий, ни средств. И не раз уже и не два, отчужденный и одинокий, Ростов вопрошал себя, а что же он ищет, чего ждет? И смутный ответ не утешал. Работать, чтобы насытиться, он не хотел; учиться, считал он, и возраст не тот, а уж заочное обучение – липа. Любимое дело – тихие домашние занятия, но для этого необходима тишина, необходима крыша над головой, а ее и не было. Вот тогда из тоски и уныния влекло дело – рисковое, дерзкое, а уж если что, так чтобы на миру, потому что второй срок пережить, казалось, уже не хватит сил. Дело, чтобы свернуть рога этой лживой системе, чтобы хоть надеяться, что ложь рухнет… И все? Но даже при такой додумке что-то тревожное пекло в груди – сомнение. Но углубляться в сомнения ради прояснения не хотелось, потому что углубившись, он чувствовал это, разоблачит свою же софистику, свою ложь, на которой в подвешенном виде и будет трепыхаться недоношенная идея. Дело – только дело. И любая жизнь в далеком захолустье представлялась настолько унылой и никчемной, что и продолжения не особенно хотелось.

2

День был воскресный. Погода держалась добрая, прохладная. К девяти утра Ростов уже приехал на Ярославский вокзал столицы. И как-то странно было садиться в электричку. Привык к дальним маршрутам, вот и грезилось – увезут в Тмутаракань. Хотя Пантюша писал: садись в хвостовой вагон – час езды.

Все здесь, в столице, для Ростова было не по себе, до гнева не по себе. Люди острословы, объяснялись надменно и с вызовом, а главное – Ростов чувствовал себя в столичном окружении невежественным, третьестепенным человеком – комплекс неполноценности? – вот так же он чувствовал себя и в лагерном окружении Меклисов и Легиных. Все они превосходили по форме… И теперь Ростов как будто на время убегал из Москвы, от этой удушающей формы, от этой унизительной внутренней приниженности. Покачиваясь, поскрипывал вагон, где-то внизу под реечным сиденьем то раскручивался, то постукивал мотор. Навалившись на спинку сиденья, Ростов расслабился, закрыл глаза – и потекло в душу уныние. Переживалось пережитое – неприкаянность после того, когда освободился, сел в вагон, а ехать – некуда. Он бы все отбросил в сторону, но не было средств к существованию, а каждый шаг необходимо было оплачивать наличными. А на голодный желудок впору заняться воровством, нежели политикой… Э, были бы купцы, можно бы и запродаться – политическая деятельность и риск за экономическое существование, а уж если загреметь, чтобы хоть «коня» бросили. Но ведь нет и купцов, а если где-то они и есть, то – где? Надо искать контакты, но надо и жить… А ведь как просто было задумано: сдать экзамены на заочное отделение, затем у ректора выпросить очное, хотя бы без общежития. И никаких проблем – и Москва для покорения. Вариант отпадал, хотя экзамены позади, только ведь и с заочного могут отчислить… Покачивало вагон, поташнивало: и не позавтракал с утра, а накурился досыта. Хрипел вагонный динамик, объявляли станции, полупустой вагон дремал и читал, и Ростов, казалось, тоже дремал.

И долго же он бродил по поселку. Здесь было много улочек и переулков, много разрозненных домов, и каждый дом, представлялось, имел свою улицу – ни одной таблички с наименованием улицы. Так и вышагивал от дома к дому и по возможности спрашивал, пока наконец женщина с младенцем на руках не ответила:

– Улица Гоголя? Эта вот и есть Гоголя. – Она стояла за калиткой в ситцевом застиранном халатике и босая. Ростов тотчас отметил ее молодость и усталость, обилие седых волос, а в глазах удивление и добродушие. – И дом этот самый… вы ведь Ростов, правда? А мы – Пантелеевы… А я уже задалеко узнала. Никак, думаю, Ростов ищет… таким и представляла.

Заплакал ребенок. Через ползунки на руки матери потекло.

– Фонтан в честь прибытия! – Ростов ощерился, оглядывая улицу и дом внутри двора, чтобы запомнить надолго, навсегда.

Дом из брусьев когда-то планировался на двух хозяев – две комнаты, кухня-столовая и веранда. Но жизнь уплотнила людей, и там, где должен быть один – два-три хозяина. Налепили входных тамбурочков, утеплили веранды, разгородили уродливыми заборами прилегающую землю – и получился социалистический звукопроницаемый быт с тараканами и мышами.

В такой вот отгородке и ютилась семья Пантелеевых. На руках у жены был четвертый их ребенок, здесь же ютилась незаменимая теща. Итого: три квадратных метра на человека. Если в притирку, то могильная жилплощадь, но если и кухню приплюсовать, то еще по метру на душу перепадает.

– А я гляжу – и на кого похожий, с бородой? – говорила Лида и все посмеивалась, и вовсе не было в ней обреченной усталости. Только глаза с темноватым завалом, только руки жесткие и мозолистые, только ранние морщины и седина. – Вот ведь диво – ни разу не видела, а узнала. А вы разувайтесь, ноги хоть отдохнут, а я сейчас перекусить собору. А Пантелеев ждал, ждал, а утром и уехал в командировку…

Шумели неумолимые дети, ежесекундно выбегая к матери на кухню, что-то спрашивая или самостоятельно что-то прихватывая. А мать и не замечала их, механически охлопывала или оглаживала, продолжая делать свое. Ростов не успевал поворачивать голову, чтобы контролировать события. В конце концов он засмеялся – за московское время впервые:

– Ну и весело же у вас, и унывать некогда!

– Да уж… Так и хорошо – без них и вовсе