По грехам нашим - Борис Федорович Споров

а Достоевский – сугубо городской человек. И все-таки главное и принципиальное различие не в принадлежности авторов и героев. Толстой по-барски смотрит на человека – в общем, однопартийно; Достоевский же личностен в подходе к человеку. Толстой нередко по своей идее выстраивает людей, Достоевский через людей выстраивает свою идею, отсюда и критерии общественного развития.

Достоевский реалистичен и беспощаден до озноба. Он раскрывает полярности в человеке – взлет и падение. И падение возможно окончательное и катастрофическое. И падение – наипростейший путь человека, как и всего человечества, в земных условиях. И только правда, движение к Истине может способствовать воспарению человека и человечества. Достоевский пластает человека по его сердцу. Он, как писатель, выдумывает события, но не выдумывает человека. Толстой же, напротив, не выдумывает события, но выдумывает человека. Для примера можно бы рассмотреть улицу в романах «Преступление и наказание» и «Анна Каренина». Впрочем, и не только улицу. Любой персонаж Достоевского – это с болью и кровью поиск выхода из тупика, действие, направленное к просвету. У Толстого характеры даются в готовом виде, и если действие, то как свершение, как факт… Когда же речь заходит о народе в целом, тогда мыслители и вовсе размежевываются: Достоевский рассматривает народ как единый живой организм, как носителя определенной идеи, как семью, как род, как племя, стремящееся оплодотворить через себя и собою мир, – и это главная идея народа. Толстой же рассматривает народ как произвольное стечение личностей, Толстой абстрактно интернационален, и в этом отношении он сродни коммунистам. И Достоевский интернационален, но через нацию, через национальность.

Только вот, Пантюша, не могу я понять – в чем же сверхсила этого человека?..»

1 мая. И что это за праздник – 1 Мая? Шабаш ведьм… Я осознаю себя пожилым, а иногда даже старым человеком. А на днях вдруг понял, как же я устал – от беспризорности, от бессемейности, от бездеятельности, от аморфности – устал до такой степени, что готов покончить разом – зов петли. И я, пожалуй, решился бы на самоубийство, но что-то сдерживает. Попытался ответить на вопрос – что? Ответил: хочу понять, что же это все-таки такое – человеческая комедия, что же происходит с людьми?.. Дикая логика: узнавать, узнавать, чтобы затем самому сгинуть с лица земли. Но и тогда – комедия, балаган.

6 мая. Прочел Э. Ренана «Жизнь Иисуса Христа» – прямая предтеча Толстого. И уж если Ренан с Толстым столь созвучны, стало быть, они родственны – национальность в данном случае ничего не значит – это единая международная идея. Неужели все это связано между собой?

16 мая. Простудился, болен. Беспомощно-жалок в своем одиночестве. Два дня буквально не мог подняться. Человеку нельзя быть одному.

Зов петли продолжается. Но что-то и побуждает к жизни. Желание разрушить коммунистическую ложь. Я готов отдать свою жизнь, чтобы только разрушить эту заразу. Но вот в чем беда: на смену придут не лучшие, возможно, худшие, более ухищренные, жестокие. Воспользуются властью – и придут, все те же интернациональные Ренаны. А национальных сил нет. И все-таки разрушить эту мистерию следует.

20 мая. От слабости и одиночества плакал.

21 мая. Сегодня подумал: будь я писателем – о ком бы или о чем бы написал заветную книгу? Думал и посмеивался. И все-таки написал бы книгу о Достоевском… и еще о чем-то.

Господи, как тяжело страдает совесть. Перед матерью стыдно, за мать горько. А отец, а сам я?.. Неужели вот так можно четвертовать всю семью… весь род… всю нацию?

* * *

Вечером. Припёрся мент, уселся, закурил и понес дешевую дипломатию. Говорю, хватит – что надо? Отвечает: правда, что за политику сидел? Правда, и что? Да ничего, усмехается, интересно. Ты, говорит, только никому об этом не говори. Не то выселим в глубинку… Как будто здесь не глубинка – шестьдесят верст до областного центра.

Реакция на ментов притупилась.

* * *

22 мая. Нередко мне кажется, что умру я не своей смертью весной – в мае или апреле.

Впервые так реально понял, что можно устать жить, что сама по себе земная вечная жизнь могла бы обернуться наказанием.

1 июня. Как переживем, и хватит ли сил выжить под прессом истребления и насилия? Не вымрем ли?

Сегодня день рождения мамы. Странно, но вспоминаются наиболее счастливыми «черные» дни войны. Тогда все дышало концом, смертью, и это дыхание заставляло прижаться друг к другу, потому что в одиночестве грезилась смерть скорейшая. Мы жили впроголодь, оплакивали смерть отца, но именно тогда мы были наиболее близки – и этим счастливы… Наверно, не всегда полный желудок и внешнее благополучие делают человека счастливым.

Мне бы хоть теперь семьей обзавестись. Но как представлю нищенское существование, бездомность и безденежность – ужас охватывает.

* * *

Письмо четвертое:

«Просто, вот так по-человечески, впервые Достоевский заставил меня задуматься о роли личного бессмертия в жизни и судьбе всего человечества.

Передумал и пережил я многое. Но проще и по-своему гениальнее Достоевского в защиту личного бессмертия ничего не нашел. Если человек думает о бессмертии, стремится к бессмертию, значит, оно, бессмертие, есть в человеке и является его необходимым достоянием. С какой бы стати думать и рассуждать человеку о бессмертии, если бы бессмертия в природе вовсе не существовало? Большего, что есть, человек выдумать не может… А уж то, что личное бессмертие человека – все определяющее на земле явление, факт, думается, неоспоримый и легко доказуемый. Я не намерен убеждать тебя в чем-то, но согласись, Пантюша, все до единой проблемы снимаются, если человек переходящ и вечен. Для меня же одно в этом вопросе непонятно: почему в бессмертие я могу только верить, почему я не могу о нем знать? Так что хочу я того или не хочу, но вновь перехожу на умствование и, понятно, запутываюсь в этом умствовании.

Как же подойти к пониманию личного бессмертия?..»

* * *

Именно в этом письме Ростов впервые заговорил прямо о вере, и я чувствовал кожей своей, как же трудно ему говорить об этом, не только рассуждать. Много лет спустя он говорил, думаю, откровенно:

* * *

«Во мне, знаешь ли, всегда присутствовало стеснение перед верующими, прямо-таки робость. Мне с детства представлялось кощунственным находиться в одной комнате с человеком, который осеняет себя крестом. Это поразительное чувство виноватости лишь потому, что сам я не причастен к вере. По этой же самой причине я не входил в церковь, боясь оскорбить верующих своим присутствием. Мне стыдно бывало перед собой