По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Брат мой, помнишь ли ты штрафной? Когда я пришел из крытой и не мог работать на кирпиче, ты пошел за меня работать. И до сих пор, до Федора Михайловича, я не мог понять этого факта, как и твоего личного факта – идеи семьи. А ведь я даже не знаю, за что ты был на штрафном, да и вообще – за что ты?.. Теперь только понял. Ведь человек должен быть внутри друга и недосягаем для врага.

Что же за явление Достоевский? На подступе, в изначальном постижении его – что?

Прежде всего – недосягаемый ум. Хотя ум и у Толстого будь здоров! Но в том-то и дело, что у Достоевского ум-строитель, ум-творец, ум-космос; у Толстого – ум-разрушитель, ум-бездна… Вот что, пожалуй, прежде всего и поразило. Есть люди, в любых условиях, даже в лагере, помнишь Васю-рязанца из седьмой зоны, вот такие до чего бы ни притронулись – все преображается, обретает полезность, все живет или оживает. А возьми меня или того же Легина: под нашими руками все теряет смысл, все распадается – от неспособности рук и отсутствия ума-созидателя. Мы не способны творить, создавать. Вот точно так же и в большом мышлении. Кстати, известно, Толстой какую-то сельхозмашину мастырил и смастерил мужикам на потеху. Так вот, если бы Достоевский взялся за нечто подобное, нет сомнения – сделал бы в высшей степени качественно и работоспособно. Достоевский созидатель, Толстой – нет. Такое положение можно и опровергнуть, и оспорить, и даже осмеять, но если оценить практическую деятельность, его публицистику – это так: Толстой не созидал.

Созидательный ум Достоевского меня и поразил.

А что еще?

А еще, мне кажется, ясна определенная цель, цель того самого строительства или созидания: строительство человека, врачевание и созидание души. Я не знаю другого мыслителя, у которого бы вот так все задачи были бы подчинены идее божественного человека. Только человек – и все ради человека, все идеи в услужение человеку. А вот мы все подчинены идее.

Я мог бы теперь говорить и говорить и ни о чем толково не сказать – не обосвоено. Я ведь почему пишу? Да потому, наверно, что хочу поделиться радостью: и у нас есть свой Паскаль, да нет же – много выше! Мы до Достоевского пока не доросли, Достоевского еще не раз открывать будем. Так вот, для себя его я и приоткрыл – и это радость! И вот еще что я понял в растерянности: по мере того как я буду обретать Достоевского, я буду утрачивать Толстого – они несовместимы в одном сердце.

И вот что еще меня сразило при первом же прочтении – это язык, свободное выражение мысли. Признаюсь тебе, что все эти годы – по обе стороны запретки, – кроме накопления знаний, я совершенствовался еще в письменном слове. Я и в Чернильщикове рад был преподаванию языка – для совершенствования. Что я мог, что могу – человек, лишенный знаний и культуры? Да ничего. Единственное, что при мне, – это мышление и язык. И я рассудил: если я и смогу что-то без специальной подготовки, так это только в слове. Иногда мне казалось, что я уже что-то постиг и способен выразить или изложить свою мысль, себя. Но когда я прочел несколько выпусков «Дневника», голова моя наркотически поплыла. Вот так я и хотел бы научиться писать – без лишних слов, без мыльной пены, без павлиньих хвостов и томных воздыханий – но чтобы мысль и воплотившаяся идея. У него все это есть – в избытке, так что даже сквозит изящная небрежность… И тогда я заплакал от прихлынувшей торжественности… Вот как я его воспринял. Вот таким, для начала, я и понесу его дальше».

Это ложное мнение – о нашей неспособности созидать. Но так уж он понял и воспринял. Нет, все мы были способны, да только что строить, что созидать? Социализм, коммунизм, рай на земле? Мы ведь на собственной шкуре испытали облучение коммунизмом; и раньше знали, а в лагерях столкнулись лицом к лицу с отцами и старшими братьями, которые, пройдя фронт, прямиком шли в лагеря, на глазах у которых трупы до весны складировались штабелями, процветало людоедство – и это на пути к коммунизму. Так можно ли продолжать такое строительство и дальше? Коммунистическому режиму, вооруженному до зубов, можно было оказывать единственное сопротивление – пропивать эту систему, разворовывать, взрывать изнутри, чтобы в конце концов эта лучезарная система или отказалась от самой себя, или же превратилась бы в кучу дерьма. И народ стихийно понимает это, и народ пропьет эту систему – жаль, что и сам сопьется, голодом себя уморит… Ну а мы – непутевые отпрыски, сопротивленцы. Будем ли мы созидать и для внуков своих каторгу? Никак.

* * *

7 января. Живу как крыса в музейной норе. Поначалу даже радовался такой застойности, но теперь и не знаю, как продержаться до срока. Хотя живу вольготно и даже без нужды. Вот только никак не пойму – зачем живу?

Сегодня подумал: а что, если не будет сигнала к действию, не будет и самого действия, а вся жизнь вот так по-брежневски уныло и сползет? Разрушить или разрушать коммунистическое государство? Что ж, подпольная цель. Но ведь это и Отечество. Пропить – и спиться, разрушить – и самоистребиться.

Рождество. Странно, но целая культура проходит мимо, как будто не было и нет ничего. Или ничего не осталось?

23 января. Директорша музея – эта почти пятидесятилетняя баба с опущенной брюшиной – вдруг начала строить глазки и делать вокруг меня круги. Совсем хреново. Или ублажай, или выдворит из музея.

* * *

Письмо второе:

«Брат мой, Пантюша, сегодня главное для меня – Достоевский. И я невольно, как кровавыми жилами, связан с тобой: ведь это ты одарил меня «Дневником»! А начав «Дневник», я скоро переключился и на художественные произведения. Выплыву ли, вырвусь ли из трепетного плена?..

Перечитал «Записки из Мертвого дома», кое-что из воспоминаний современников – и остолбенел перед умозаключением в «Дневнике», где Достоевский рассуждает: а пошел бы он доносить, если бы наверно знал о заговоре против царя-освободителя? Ты помнишь это место?.. И, продумав весь день и всю ночь, писатель сделал вывод: нет, не пошел бы – положился бы на волю Бога. Понятно, тогда не было статьи «знал – не сказал», но ведь подумать только –