По грехам нашим - Борис Федорович Споров

монархист не пошел бы оповестить о готовящемся покушении на монарха! И конечно же, здесь нет и тени лукавства… Тогда-то я и попытался исчерпать тему каторги в жизни и творчестве Достоевского – исписал третью часть «Амбарной книги». И вот что:

Четыре года кандалы, шесть лет в армии, что не лучше сегодняшнего поселения. Это срок, нам с тобой пояснять не надо – срок. Так вот, я не встретил ни слова сетования или упрека. Более того – он благословляет каторгу. И ни экивока в сторону власти… Пантюша, что это? Баранья покорность или, как Есенин: «Приемлю все, как есть все принимаю»? Наверно, ни то ни другое. Здесь национальная стихия, нравственная стихия. А ведь как все тоже грубо и насильственно. Понятно, не за прочтение письма судили петрашевцев, а за фалангу, за возрождение масонского декабризма, который в конце концов и принес России погибель. А коллективное прочтение письма – это уже социалисты в первопричину выставили. Слова – и осудили на смерть. Да, то была «милая» шутка, попугать, но ведь людей уже поставили под расстрел – минуты, во время которых была пережита целая жизнь. Думаю, что тогда и определился гений человечества, отсюда и пошел пророк. Ты перечитай, как он воссоздает минуты на площади; и в кандалы его оковали в ночь под Рождество.

И человек не озлобился, воспринял приговор как судьбу. Неозлобленность видится мне как высшее понимание жизни, как сама жизнь. Как это возможно – постигнуть не могу. Ясно одно: наказание, каторга вели к просветлению. В какой это форме должно было проявиться – вопрос, но возможно и в такой, как у Раскольникова. А проявление обязательно – иначе не было бы прощения и неозлобленности. Ведь вот мы – все вышли дьявольскими ненавистниками. Что это – слепая замкнутость или непонимание чего-то высшего, свойственного нации в целом?

Конечно же, нашу озлобленность можно объяснить тем, что нас не наказывают за преступления, нас истребляют, считая за преступление то, что мы есть.

Только и тогда всего не объяснить. Мы идем через страдания без просветления. Достоевский и, естественно, герои его произведений идут через страдания к просветлению. Отсюда и благословение каторги, отсюда и выход к свету любви – Раскольниковых. Я вижу – это так, но не понимаю – почему. Мы через страдания идем к озлоблению, потому наш конфликт с государством неизбежен. Судьбу, фатальность мы не признаем, не принимаем. Справедливости нет – так полагаем, несправедливость – отвергаем, тоже не признаем. Так что же мы признаем? Прихожу к удивительному выводу: мы признаем лишь свои претензии, иначе мы – отрицаловка, следовательно, мы люди, у которых все отобрано, и мы уже ничего не хотим. Такое возможно при глухом рабстве.

Феномен Достоевского очевиден. Подобный феномен может повториться и в наше время – Солженицын. Пока трудно сказать, что из Солженицына выйдет, но сумма данных позволяет этому человеку подняться высоко. Есть и еще личность, могущая высоко подняться, – это Синявский. Он пока сидит, но сумма данных и у него неплохая. У обоих не хватает позитивной созидательной программы, хотя и то верно – мы о них ничего не знаем. Вот и получается… Вот и получается, что девятнадцатый век вместе с Гоголем и Достоевским уже через полвека разрушения и удушения вдруг является для нас сфинксом…»

* * *

Помню, при получении этого письма я крайне удивился: при здравой логике Рост как будто умышленно уходил от очевидного. Я лишь пожимал плечами:. что он – мальчик, не понимает, что Достоевский глубоко верующий человек, что тогда, в девятнадцатом веке, и Россия была иной, православной, следовательно, и общественная нравственность была иной. Так почему же он слепнет, не желает видеть – или не понимает?.. Но как позднее прояснилось, это была даже не позиция, это было всего лишь проявление личного характера, это личная нерешительность или застенчивость. А ведь и такое сегодня – тоже странность.

* * *

14 марта. Угнетает общее бездействие. Условия жизни таковы: или молчи всегда и всюду, или вслед за Лосем по второй, по третьей ходке. И мы молчим, молчим всегда и всюду. Творятся жуткие беззакония, а мы молчим – и это равносильно национальному самоубийству. А кто-то занимается проституцией, а кто-то пьет без просыпу или химичит, кто-то ворует и темнит, и во всем и всюду – ложь. И это – плата за молчание, за страх, за ложь. Итак, нация целиком занимается медленным самоубийством. К концу века процесс должен завершиться.

Достоевским можно заниматься всю жизнь. За зиму написал статей целиком «Амбарную книгу». Он меня учит, и я с охотой соглашаюсь быть его учеником. Скоро 150 лет со дня рождения писателя – это тоже срок.

15 марта. В музее никто ничего не делает. Все заботы сводятся к тому, чтобы вовремя оформить зал современного коммунизма – великие достижения советского периода и текущего момента. Теперь брежневский период – коммунизм Брежнева. Если регистрация и приклеивание фотографий и сводок по Старовскому району считать за труд, то я тружусь.

Иногда до ужаса болят челюсти… По делу, надо бы сменить мосты. А то как раскроешь пасть – дешевый металл: «Ах, да что так рано?!»

16 марта. Иногда мне верится, что я готов выйти на площадь с автоматом или – на той же площади – сжечь себя, взойти на костер. Это глухое состояние, а закорючка простая: я не знаю, для чего жить, я не вижу выхода из тупика – только протест, бунт… Неужели уходить в себя, в какое-то дело – и молчать?

* * *

Письмо третье:

«Читаю и удивляюсь – удивляюсь гражданской позиции писателя Достоевского… Любовь к Отечеству, вера в предназначение народа у писателя велики. Но не менее велика его любовь к человеку. И вот что примечательно, на что я обратил внимание: любовь к человеку, любовь к народу у Достоевского не та самая, что хотя бы у Толстого. Сопоставление возникает, наверно, потому, что Толстой для меня был непререкаемым авторитетом. Такое разночтение шло и идет от невежества, от представления общей формулы, от приятия общей модели. Толстой, а что у Толстого хотя бы в публицистике – это уже десятое. Художник, непротивление, зеркало – и все. Но вот что примечательно: чем тщательнее постижение Толстого, тем активнее отход от него. Зато познание Достоевского, напротив, сближает с его идеей, с его мыслью.

Но что значит – не та любовь к народу? Или та? Во-первых, герои в произведениях писателей неоднозначны, во-вторых, писатель Толстой ближе к крестьянству,