По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Личности одаренные, но до крайности раздвоенные и непримиримые: с утра созидают, а к вечеру разрушают… Печальное открытие, печальный вывод: Толстой не может быть учителем, потому что он предтеча разрушения или сатанизма. Толстой образчик того, как надо писать и как не надо мыслить. Признавая его «Войну и мир», я никогда не признаю его учений – ни по части духа, ни по части искусства.

6 мая. У дочки Нелюбина обнаружили белокровие. Мужик на редкость трезвый – запил. Чем все кончится – определенного никто ничего не говорит. Вот и Березки.

Начал собираться в путь. Тряпок не прибавилось, но осело десятка два книг. Как бы не пришлось покупать чемодан, только этого мне и не хватало. Купил отличные австрийские туфли и кремовую сорочку. Еще куплю наилучшее нижнее белье и носки, чтобы чувствовать себя как перед казнью. Я, похоже, освободился от лагерно-тюремного угара, правда, по ночам во сне так и бегу.

В Асине у меня есть Илья, здесь останется Валя. Мир вам.

* * *

«Здравствуй, брат Пантюша! Как перед этапом, глотаю торопливо чай и жду, когда крикнут: «Ростов, с вещами на вахту!» Не жалею, но отбыл и здесь. Поеду за Камень, ближе к оседлости, ближе к вам, чтобы попытаться хоть где-то затормозиться. Ты меня сразил последним сообщением, я даже умышленно хотел не вспоминать об этом – и не знаю, как отозваться! Родя в духовной семинарии! Понятно, что это не Легин, не Меклис – но ведь Родя!.. Только теперь я вдруг подумал: а что, если это для него выход? Хотя какой выход – теперь уж безвыходность.

Перебирал и жег бумаги – попалась страничка с характеристикой Родиона. Высылаю: зачем-то ведь ты просил.

«Родион несколько холодный и капризный, самолюбивый и даже самовлюбленный. Возможно, на этой основе размягченно-эмоционален. Но по природе своей он добр – это его и облагораживает. Если бы в нем не было доброты – это был бы непредсказуемый азиат. Но доброта, смягчая его, делает уязвимым в крайностях. Самолюбие, скажем, ущемлено, страдает – и он уже не в состоянии скрыть этого. Отсюда болезненное страдание совести. Осознание, что он замутил свою мнимую чистоту, едва не окончилось для него трагедией. Любая его позитивная черта в любую минуту может обернуться для него саморазрушением. Эмоциональность подогревает самолюбие, самолюбие взывает к самоанализу, самоанализ ведет к разрушению личности. Если бы он просидел не пятерку, а один-два года – это для него пошло бы на пользу.

Без эмоций это был бы слабый, безвольный человек. Любой сильный мог бы стать его господином. Этот тип людей мне близок – такие люди широко одаренные, но ни к чему не приспособлены.

Пантюша, высылаю тебе сотню рублей на сбережение, чтобы в самый отчаянный момент можно было бы к тебе обратиться. Это для меня очень важно, ты поймешь.

Если увидишь кого из «наших», передавай привет – я жив».

* * *

Это было его последнее письмо из Томской области. По штемпелю – отправлено в июне.

В Старове

12 сентября. Вот как! Даже вздохнул. За все лето впервые появилась возможность сесть к столу. И повеяло грустью воспоминаний, ведь и вчерашний день – уже воспоминания. Да и пережито в эти месяцы многое, а предстоит и еще раз пережить, через память.

Я приехал в родной город в конце июня – тоска, отчаяние да боль в сердце. Ведь и здесь я уже ничего не найду. Да и что я мог искать? Кучу тряпья, две сотни книг и старую ветхую мебель довоенного образца. Мне негде было даже остановиться, и я пошел в бывший «Дом крестьянина», где беспрепятственно и поместился в пятиместную комнату. А утром отправился в тот дом, в ту коммуналку, где я родился. Мне хотелось только посмотреть, постоять, помолчать, узнать. И каково же было мое удивление, когда в «нашей» комнате я увидел на своих местах и шкаф, и стол, и этажерку – наши с матушкой вещи. И даже появилось желание заплакать от нахлынувших чувств: дома! Квартира полностью принадлежала нашим соседям, которые впятером когда-то жили в одной комнате. Их смутила лишь моя борода, но скоро меня узнали, и старая хозяйка, тетя Клава, повела меня в «нашу» комнату и предложила забрать чемодан с моими вещами и матушкину сберегательную книжку, завещанную на мое имя со срочным вкладом в тысячу пятьсот рублей – и после смерти мать заботилась обо мне.

У матушки обнаружили рак горла. Она заранее знала о сроке своей смерти. Навела справки по части комнаты – комната пропадала. И тогда мать начала распродавать все, что можно было продать, а деньги клала на сберкнижку в надежде переслать ее мне или хотя бы сообщить о ней. В общем, она все сделала, лишь не написала мне письмо-завещание. Несколько раз начинала она писать, но всякий раз откладывала, а не дописала потому, что умерла не от рака горла, а от разрыва сердца, внезапно. Соседи писали, но я затерялся. Они сделали все, что могли: сохранили мои вещи, мебель, которая имела смысл, лишь находясь в этой комнате, и сберкнижку. Они и матушку схоронили. Так что, если по совести, мне из всего причитался лишь чемодан с моим барахлом, объемистый и тяжелый, как гроб, да сберкнижка, что я и унес с благодарностью.

Побывал на могиле. Навестил затем былую подружку, при которой, кроме мужа, оказалось еще и двое детей… Рука не пишет…

* * *

Тем же днем помечено и первое письмо из Старова. Письмо на редкость бестолковое, как будто был отправитель в пьяном состоянии. Я даже не понял, где и кем он работает, прописан ли, постоянно ли живет в этом районном городишке. Обо всем этом я узнал позже, а тогда Ростов, видимо, все еще бурно переживал свое свидание с малой родиной и отторженность до сто первой версты:

* * *

«Ну, курва, председатель горисполкома тов. Магазин, а его заместитель тов. Медведь – вот к нему-то я и приперся. «Я, – говорю, – здесь родился, а посему прописан». – «Ну и что?» – «Предоставьте мне ту площадь, которую забрали после смерти матери – должен же я где-то жить». – «Живи. Устраивайся на работу, получай жилье. Квартира – не частная собственность. А с судимостью по политической статье мы и не пропишем в городе, не то чтобы дать квартиру. У нас ветераны войны без квартир живут. А вашего брата на сто первый километр. Все. Господи, как жить! Как сдержать себя! За