По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Пожала плечами:

– Прости, но я думала, что ты мужчина в силе и деловой, энергичный.

– Деловой зэк?

– Именно поэтому…

Вот так мы и объяснились, и был предельно рад, что она не забеременела. Ребенка я не смог бы оставить.

Май. Разгневавшись, жена выгнала меня с квартиры, заявив, что ей пенек не нужен.

Июнь. Пришел вызов из института – для сдачи экзаменов. Неужели решусь – в мои-то годы!..

На этом и кончилась «Зеленая тетрадь»… Предстояла и наша встреча.

Часть третья

Большая зона

Со стороны – от Пантелеева

1

В тот же день комендант общежития пригласил Ростова к себе в полуподвальный кабинет. Человек этот солидный и крепкий, хотя и пенсионного возраста, в поблескивающем сталью свободном костюме обликом своим напоминал мясника, разрубщика. Шел он уверенно, свободно, затылком чувствуя, что кролик-абитуриент покорно идет следом и что он именно этому кролику в любое время может врезать колотушкой по загривку… А Ростов даже оглянулся, почудилось, что сзади второй – сию минуту и прикажет: лицом к стене, руки назад, – и длинным рабочим ключом бесшумно отомкнет и откинет на сторону дверь – в камеру.

И кабинет коменданта, право же, заслуживал внимания. Окно, почти зашторенное, с решеткой между рам, выходило во двор и затенялось кустарником акации – деловой полумрак: можно работать и без света, но и свет электрический не помешает. Письменный стол с глухим лицом стоял так, что его, казалось, никак не обойти. Свободное от двери без стула место обязывало посетителя, увы, стоять, хотя справа за столом прятался стул с низкой спинкой. Под рукой хозяина кабинета комбинированный сейф. А вдоль стены два шкафчика – для платья и для бумаг. И удивительно, все здесь дышало беспредельной властью, как в кабинете следователя.

– Ты, Ростов, надеюсь, догадываешься, зачем я тебя пригласил.

– А что догадываться – за паспортом, – тяжело ворочая челюстью, ответил гость. И прозвучало все это, как официальное приветствие двух лиц.

Усевшись, сам комендант отнюдь не спешил предложить садиться и приглашенному. Ростов был спокоен, полагая, что в любой момент пошлет подальше этого говнюка, повернется и уйдет. А «говнюк» как будто и не замечал его присутствия, перекладывал из пустого в порожнее настольные бумажки. Выждав и еще минуту, Ростов неожиданно засмеялся:

– Вы что это, Адольф Иванович, всех так воспитываете? – и при этом ногой отпаснул стул с низкой спинкой и резко на него сел, так что склейки затрещали.

– А я не Адольф Иванович, ты, Ростов, поди, с дедушкой своим меня спутал.

– По делу – Адольф Ильич… Давай паспорт, а в следующий раз не держи меня перед собой на ногах – я лягаюсь.

Комендант утробно улыбнулся, склонил голову и негромко сказал:

– Ростов, а ведь следующего раза не будет. – Волной вдруг по его лицу прошла тень: только теперь и понял, почему назван Адольфом. Уши коменданта двинулись, глаза поволокло. – Почему ты не указал в анкете, что судим за антисоветскую деятельность?

Пауза. В руках коменданта шелестела бумага, а сам он любовался произведенным эффектом, хотя по лицу его все еще теснилась напряженность. Казалось, что сейчас Ростов и обмякнет, и повинится: да вот, скрыл, а как же иначе… В сознании же Ростова замедленно проворачивались ответы – дерзкие, надменные, уловистые, однако надо всеми хитросплетениями повторялось, как короткое замыкание: да это же Кум…

– А вы что, уполномочены заявить?

Так и наскокнула усмешка на усмешку:

– Да, уполномочен заявить: проживать в общежитии вам не дозволено, и в Москве – тоже.

– Но ведь я имею право…

– Какое – право? – Комендант и голову вскинул. – На сто первой версте твое право, как у евреев до революции.

– Что, поменяли ролями?

– Поменялись. – И поджимая губы: – Вот так, Ростов. Нарушение паспортного режима. А скрывать глупо.

– Чья же установка, что я и заочно не имею права учиться?

– По вопросу установок и прав обращайтесь к проректору или на Лубянку. А для меня вот установка, – с этими словами он легонько бросил паспорт на край стола, – двадцать четыре часа в наших покоях – и все.

Бесцеремонность покоробила. Ростов покачал головой и прикрыл глаза:

– Предположим, но тогда ответьте, чем вы руководствуетесь, на основании каких законов… – Это уже называлось: качать права, – что делать всегда бессмысленно. И Ростов пожалел, что уже сказал, но ведь сказал – и отступать некуда, хотя и надо. Он взял паспорт, сунул в карман. – Это, знаете ли, уже поступок, а поступки надо уметь объяснять.

Теперь уже, откинувшись в креслице, засмеялся комендант:

– Послушай, Ростов, ты же битый мужик! Что ты мне гвозди в затылок вколачиваешь? Поступок, объяснять, – кривясь, передразнил он. – Вот у тебя и был поступок, ты и ответ несешь. Любой участковый объяснит, в чем тут дело. Желаешь совет получить – могу: возьми документы и до лучших времен занимайся самообразованием. Все. – И комендант подобрался, подтянулся, чтобы вновь шелестеть пустыми бумагами.

«Ну и харя протокольная» – так и подталкивало сказать, но Ростов лишь прерывисто вздохнул и молча вышел…

Вступительные экзамены были уже сданы, начиналась установочная сессия, но теперь выяснилось – жить негде. Прожить три недели можно бы и на стороне, только ведь и вся-то задумка была иной: сдать экзамены и попытаться перевестись на очное отделение, и уж никак не возвращаться в Казахстан. Он и уехал насовсем, ничего в Актюбинске не осталось, даже рабочего места, даже прописки.

Комендант направил к проректору, но тут уж сказалась лагерная психология. Не зовут – не откликайся; не тянут – сам не лезь… Зачем ломиться к проректору – сам и пригласит. А пока, оставив свои вещи в общежитии, Ростов направился на поиски крыши.

* * *

Он не сомневался, что именно здесь, в столице, ему и быть. Уверенность такая пришла исподволь, а закрутилось с осени 1967 года. Тогда, во время семидневной войны на Ближнем Востоке, Ростов с трудом мог бы определить свою позицию. Ясно было одно: дерзкие евреи или американцы раздолбали в прах арабов в советских танках. Семь дней войны – и чудо, победа! Как о политическом, о военном факте можно было толковать долго и расплывчато, можно было занимать одну из сторон и захлебываться от восторга; но главное – требовалось осознание: что-то стронулось – значительное, всеобщее – стронулось не на Ближнем Востоке, а по всей Европе и Америке. Поначалу трудно было понять, что стронулось, но с каждым днем, с каждым месяцем становилось яснее – стронулся еврейский национализм, евреи вышли из