По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Невидимый образ Христа постоянно присутствует в творчестве Достоевского. Он и себя, и героев своих произведений сверяет по Христу – его герои нередко выглядят излишне приниженными, встрепанными грешниками. И это понятно, среди них незримо присутствует Христос, и люди рядом с ним блекнут. Но это – люди, живые грешные люди, а не выдуманные барыньки.

Полагаю, что Достоевский, начиная с того дня, когда его окандалили, делал свою жизнь с Христа. Это, конечно же, не говорит о том, что Достоевский, мол, безгрешен и свят. Нет, как и всякий человек, был он грешен, но в поступках своих руководствовался заветами Христа, особенно последние лет десять жизни.

А его кончина? Так умирают лишь праведники. И как тут не вспомнить кончину Льва Толстого. Опоэтизированный, даже героический конец – мамонт скрылся, чтобы умереть. И мирный конец Достоевского – в кругу семьи. Чем дальше будет отстраняться время, тем возвышеннее будет представать кончина Достоевского, тем нелепее – Толстого. В конце же концов, смерть Толстого – без покаяния, без примирения и отпевания – представится людям как прямое наказание. Ведь смерть каждого из нас – это показатель прожитой нами жизни..

Вот только сейчас, сию минуту задался вопросом: а не представляет ли Достоевский своей жизнью и творчеством православие? И не потому ли мыслитель столь и могуч?.. Если так, то вся наша жизнь – ложь.

Переживая физическую расслабленность, начинаю сознавать человеческий восторг. Такая высота мышления, что повергает в недоумение – может ли повториться… Кто сможет продолжить его в двадцатом веке? Нет. Должно явиться что-то новое.

В грядущих действиях, в ожидании действий начинаю сомневаться. Время уходит – сигнала нет».

18 августа. Написать бы статью: Достоевский и христианство. Только какое же христианство, если ни опыта, ни знаний…

* * *

Запись прервана. Но тем же числом помечено письмо, получил я его уже в сентябре. Письмо отправлено из Казахстана. Чудовищно-бестолковый бросок. И сколько я ни писал, сколько ни спрашивал, каким ураганом занесло с Казахстан, он молчал. Лишь однажды пояснил: «В один день я остался и без крыши над головой, и без работы».

Теперь же я могу рассудить так: директор музея не отступалась и добилась своего – устроилась на одном диване с Ростовым. И повела она себя агрессивно. Сам же Рост в то же время увлекся учительницей-практиканткой. В старой музейной лошадке и взыграла ревность. Узнав про измену, она в один день расправилась с нечестивцем. Рост с практиканткой и уехал по ее распределению в город Актюбинск.

1967

Январь. Давненько не заглядывал в тетрадь – окунулся в семейную жизнь. Хотя какая уж семейная: два друга – хрен да подпруга. В роли воспитателя в интернате чувствую себя скверно, столь же скверно, как и дома в роли мужа. Не понимаю, зачем мне все это сдалось. Жена как сорвавшаяся с цепи Жучка: пожить для себя, даешь постель! Наивысшая степень озверения – даже ребенка не желает! – и это при внешней благопристойности. Я обычно с ужасом представлял бездомье и безденежье, но, оказывается, необходимы еще жеребячьи способности, способности пить и не пьянеть. И это все?

Город промышленный, грязный и однообразно унылый. Что-то в этом городе мертвое – то ли потому, что нет здесь деревянных построек, то ли потому, что архитектура – саманная. Общее уныние. Хотя люди здесь добрые и даже спокойные, как в Сибири. И здесь рабство и обнищание, и здесь – зона.

Хожу на работу, по выходным пью, совокупляюсь – и ничего другого не делаю, даже не читаю.

Январь. Вызвали в ГБ и объяснились. Напомнили о своей осведомленности.

Март. Говорю: дура, ты хоть забеременей – делом займешься… Так и вылупилась: «Или я бездельничаю?! В школе учу, дома хозяйничаю. Живем как нищие – надеть нечего. Сам и беремени…»

Даже не поняла, о чем я. А ведь и глупой не назовешь. А так вот, общий уровень человека опущен до животного: пожрать и совокупиться – даже не размножиться! – и все.

Март. Дуют холодные ветры. В комнате как в бараке – к утру вода замерзает… Хозяйка ворчит, засыпая в плиту по два ведра угля… Брожу по Оторвановке, так называется район, изучаю саманную архитектуру с плоскими крышами – и тоже лагерь, тоже зона.

Нигде, ни на минуту не нахожу я себе покоя. Как жить?

Май. Город пылит, жена – тоже пылит. И охватывает озноб. Я отмалчиваюсь, а она начинает буквально орать. Ее как будто раздирает сам факт моего существования.

Май. Жена сорвалась: она злобно плакала и выкрикивала: «Тюремщик, ты меня физически не удовлетворяешь! Я не старуха – мне каждый день жить надо!» Все это унизительно, и я готов был схватить ее за горло – и удавить.

Неужели я идиот и женился на первой встречной идиотке? Да нет. Она увлекла, она нравилась мне. Было несовместимое в характерах, но ведь иначе и быть не может… Я создал себе ложный образ семьи, и идеал этот был, видимо, воссоздан на литературе. Это – теория. На практике оказалось иначе. Взаимоотношения полов, оценка внутрисемейных ценностей – все это на холодной рациональной платформе. Половой истерией подменяются духовно-семейные ценности.

Я смотрел на нее как на мать моего ребенка, как на жену, как на друга, в конце концов, как на личность; она же на меня – как на партнера по заколачиванию денег и совокуплению. И если я имею деньги и неутомим в постели – отлично! Во всем же остальном я могу оставаться на уровне чайника. И такое отношение столь активно начало проявляться, что уже через месяц я выразил первое удивление. А еще через месяц для меня началась новая каторга.

Итак, моя семейная эпопея завершается. А в общем, действительно, какой я муж: у меня ничего нет, и я ничего не хочу. И только жажда отмщения еще живет в моей душе. Да и это теряет смысл… Забросил занятия Достоевским – зачем? Уже и смысла нет… А ведь даже в лагере был жизненный смысл – выжить, освободиться… Этот же смысл и здесь – выжить и освободиться от жены, от слежки. А если я скажу: зачем? Если соглашусь с этим, то жизнь должна рассыпаться. Нет в жизни опоры, ради чего стоило бы жить.

Май. Вот так я! Взял и собрал документы – и отправил… в Московский педагогический институт!.. Объявил жене, что нам лучше разбежаться. Она искренне воскликнула:

– Никаких возражений!

– На что же ты рассчитывала, – говорю, – когда