По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Еля, что случилось?..

– Ты о чем? – Она прищурилась и недовольно отстранила телефон.

– Ну… почему вы? – даже не в силах был выговорить слово «разводитесь».

– Почему мы… – Она необычно едко усмехнулась. – С Борисом, что ли?.. Так ведь и об этом, брат, нетактично спрашивать – даже сестру.

И он понял, что нравственное падение уже свершилось, что теперь уже трудно и, наверно, невозможно делать обратный шаг. Он ехал с недоумением, с вопросом, с гневом, готовый затопать ногами, закричать или именем Господа призвать к совести и не допустить преступного разрыва… Но вот она, сестра его единственная, полулежала, как ящерица холодная и красивая – и он наверно остолбенел: его ли это сестра, ведь его сестра милосердная, чуточку безалаберная, но добрая?! Это не она: и гневом ударило в голову, и он яростно крикнул:

– А ну встань, брат перед тобой! – и кулаком хватил по какой-то безделушке на столе. – Встань!

И она как будто на пружинах взвилась с тахты, бледнея, с дрожащими губами.

– Не смей на меня кричать! Не смей… – Глаза ее как будто шарили, выискивали что-то, наверно, защиту… Но перед ней стоял брат, источенный лагерями и непосильными монашескими постами, запущенно обросший, черный, поистине чернец – с обвисшей его руки на яркий вьетнамский ковер стекала кровь. – Кровь, – в минутном страхе сказала она.

Только тогда и он увидел кровь – подхватил полу подрясника, зажал рану и вышел в прихожую – перевязать руку. Когда же Евлогий возвратился к сестре, она, видимо, уже покурила и теперь помадой подводила губы.

– Ты мне скажешь, что-нибудь или нет?

– А что говорить? Почему…

– У вас сын, вы о нем подумали?

– Степок уже взрослый – через два-три года самостоятельный.

И вот тогда он сказал слова, и годы спустя о которых будет сожалеть:

– Сестра, а ведь при таких обстоятельствах два-три года могут и не наступить…

– Оставь, Родион, не до сбрехов! – Она вновь схватилась за сигареты. – Ты хочешь знать почему? Ну, я виновата, я! Но не могу же и тебе объяснять, в чем жена виновата перед мужем! Все рухнуло – возврата нет. – Она отвернулась и как-то отчаянно упала на тахту.

* * *

Спустя час Евлогий вошел в кабинет Углова. Не просто было войти в этот кабинет – и все-таки вошел.

Ковровые дорожки глушили шаги, шторы на окнах спускались волнами, большой стол для совещаний точно река стекал отраженным светом, и в устье этой реки чуточку бочком в кресле ждал Борис Михайлович. Лишь на какой-то момент Евлогий почувствовал себя униженным – в мятеньких брючишках, в черном вытертом свитере, из-под которого выпирали вериги. А ведь вериги не только для собственного смирения, это еще и тяжесть мирских грехов, которые монах взваливает и на себя – для молитвы. И в момент пережитой униженности Евлогий пожалел, что не в подряснике – великая в нем защита. А вот без подрясника – ничтожество в миру.

– Здравствуй, Родя. Проходи. – Углов так и сидел. А ведь взаимоотношения были самые родственные: следовательно, человек уже вошел в полосу отчуждения.

– Здравствуй, Борис Михайлович. – И, не дойдя нескольких шагов до поднявшегося все-таки навстречу Углова, Евлогий остановился: – Она мне ничего не говорит, она молчит, а я, понимаешь ли, не могу я. Ты скажи.

Горькая усмешка – и Углов развел руки:

– А что говорить, Родя? О чем? Ты знаешь – я Лену любил.

– Она сказала, она виновата перед тобой. – «Господи, – одновременно шептал он, – вложи мне правду в уста мои, примири их, Господи». – В чем, я не знаю… Борис Михайлович, если можешь, во имя Степы – примиритесь.

Неловкость и смущение объяли Углова при упоминании сына. И ему уже хотелось похлопать по плечу Родиона и добродушно проводить до двери, чтобы он не успел опомниться, а опомнился бы – за дверью.

– Понимаешь, нет примирения…

А Евлогию подумалось: есть, есть зацепка, есть возможность, в голосе и проскользнуло – и это вдохновило:

– Прошу тебя, Борис Михайлович, прости ее, если возможно. – Лишь головой покачал Углов: нет. – …Умоляю тебя ради Христа, прости для Степы. – И подумалось, что вот самоунижением он и послужит им, спасет семью. – И Евлогий стукнулся на колени: – Умоляю тебя, спаси семью, – и склонился к ногам.

Минута тишины… Лицо Углова посуровело, и проговорил он с холодным равнодушием:

– Встань, Родион… Мы ведь с тобой мужики, поймем друг друга… Ответь мне, только честно: как бы ты поступил, если бы застал жену в своей постели с другим?

– В таком случае и церковь расторгает венчанные браки, – после паузы, не поднимаясь с коленей, ответил Евлогий. – Неужели она, сестра моя, допустила такое?!

– Да, – резко ответил Углов и шагнул, чтобы сесть в кресло.

– Господи, как поверить… Прости, но я лагерник, а теперь и монах – скажи мне, кто он – я должен знать, чтобы молиться?

– Кто он?.. Да ты и привел его в дом.

– Помилуй, кого?!

– Легина.

– Легин… Но он с первого класса бывал у нас в семье, – тихо заключил Евлогий, наверно оправдываясь.

7

Уже через месяц у отца появилась новая жена. Вскоре они засобирались в долгосрочную зарубежную командировку. Перед отъездом отец и сын провели день вместе, внешне это выглядело благолепно, но внутренне они даже устали друг от друга, хотелось поскорее разбежаться.

– Конечно, я бы мог и не ехать, но ведь и жить-то негде. А пока я буду в командировке, мне приготовят квартиру.

– И чтобы тебя выпустили в загранку, ты и женился? – Губы сына капризно выгнулись.

Они сидели в Степиной комнате, и Борис Михайлович с тоской озирался по сторонам, еще раз узнавал предметы, точно накануне им же и купленные – сколько возни, хлопот, чтобы привезти, поставить, чтобы удобно для сына, модно и не на один год. Так было с универсальными книжными стеллажами, так было с письменным столом и диваном. А пианино, а видео- и звуковой комбайн – и все это доставляло радость. А вот теперь пробуждалось сострадание к себе, удивляла никчемность всех этих вещей и хлопот, хлопот и вещей, которые, он чувствовал это, никому не принесут ни радости, ни покоя.

– Нет, Степок, женился я не ради заграницы, теперь я уже могу в любых видах туда ездить, женился я, чтобы хоть как-то самоутвердиться, ведь мне уже за сорок.

И сын криво усмехнулся, надменно и даже недобро. Отец заметил это и подумал: «Обязательно