По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Великолепно! Бесконечный вакуум… Для нас – человек. Человек – это звучит гордо. Человек – идеал, стремись. Права человека – стремись.

– В вакуум, – недозволительно фыркнув, пробормотал Легин. – Я понимаю: заземление, человек на земле – и все, гниющий материализм и так далее. Но ведь тогда я взбунтуюсь, возненавижу и взбунтуюсь, и применю вседозволенность.

– Для того и мы, чтобы и такой реакцией управлять – пригасить или сделать ее целенаправленной.

– И все-таки Земля – и человек поклоняется земле, даже вопреки идее. И все мы земные люди – нельзя же бесконечно жить на пересылке.

– А я-то думаю, к чему все это? Конечно же не на всю жизнь! Организуем вояжи, смену декораций, отдых, есть же и у нас заповедные места, даже государства… Пересылка на всю жизнь отменяется. И здесь надо устраиваться по желанию, по выбору, но без демонстрации…

– О̓кей, – точно мурлыкнул Легин.

Легкий непринужденный разговор продолжался…

12

Продолжалось затяжное выжидание Елены. Угловы в очередной раз находились в зарубежной командировке и вот-вот должны были возвратиться. А Легин в то время переживал наваждения: Еля плывет по зоне, а следом шлейф «болельщиков». И только он, как загнанный, наблюдает за ней со стороны, сам не ведая того, клянется: похитить этот огонь… Теперь же виделось это не в жажде похищения огня, а, скорее, в жажде возмездия за свои юношеские томления. Он спорил с собой, вступал в объяснения и доказательства, и кое-что звучало даже драматично: «А что она сестра Родьки, так что из того – пусть сестра, пусть старше, пусть – что угодно. Я унижен своей беспомощностью – и я имею право… Она с детства моя, так почему же Углов – нет, я наверстаю потерянное, иначе всю жизнь я так и буду унижен. А ведь я имею право возвыситься – и это не посягательство на чужое право. А может, и она…» Вокруг подобных умствований и вращались монологи и диалоги – и это настойчиво увлекало в соблазн, в грех, точнее даже – в радость греха.

Мысленно, в чувствах своих он уже давно жил с Еленой. И страсть эта выверяла его каждый шаг, каждое действие. И когда он, внешне разбитый и потерянный, кружил вокруг подъезда, твердо уверенный, что ее нет дома, но что она скоро будет, он даже не сознавал, что вот так кружит уже десять лет…

Она появилась внезапно. Но даже когда такси вкатилось к подъезду и в нос ударило бензиновым перегаром, Легин вздрогнул и напрягся – она. И действительно, повременив, Елена выбралась из салона – очаровательная Еля даже в бабьей полноте, даже в свои тридцать пять лет. И рот Легина точно окостенел, да и сам он весь на какое-то время стал неподвижен.

Машина уехала, а они стояли в молчаливом единоборстве: она уже все поняла, и бабья жалость шелохнулась в ней… Где-то дворник запоздало шоркал по тротуару скребком, посапывала и повизгивала улица машин, оставляя навечно после себя дымку летучего смрада, плоские леденистые дома зияли окнами мертвенного света, а здесь, на удивление в пустынном проходном дворе никого не было, лишь они – преступно одинокие. И даже навстречу друг другу они шагнули одновременно – подельники.

– Ты что, Саша? – растерянно удивилась она. А он молчал, хмуро потупившись, молчал. И тогда она виновато усмехнулась и по-кошачьи передернулась под мягкой шубкой. Он невольно погладил ее рукав. – Я давно уже знала об этом, – тихо продолжила она, признаваясь, – я чувствовала это…

А он как будто так и не мог ни что-то сделать, ни что-то сказать. И тогда она положила руку на его плечо и, потянувшись, поцеловала в морозную пылающую щеку, еще не понимая, что вот этого и нельзя было делать.

Так невинно, по-школьному, и свершилось падение ее.

13

После реабилитации Легин жил в московской квартире, но теперь уже не временно – постоянно, с пропиской. Он много работал. Переводы для видимых доходов – не в счет; переводами занимался урывками, по ночам. Главное же – общественная деятельность, и к нему на Малогрузинскую, как на прием к гомеопату, шли и шли в основном молодые люди. «Сморчки в беретиках», по определению отца. Иногда сходились с вином, со своей закуской, объявляли обычно чей-нибудь день рождения – и вели себя бесцеремонно, забирались даже в ванную ополоснуться. Появлялись и более солидные люди, они и величали сына Александром Ивановичем. Постоянные звонки, дверь только что не сходила с петель… И вот это бесконечное шествие доводило Легина старшего буквально до изнурения.

Именно в это время после очередной ходки освободился Лось, который вдруг энергично и грубо начал ухаживать за дочерью Людой – и это окончательно сокрушило терпение. Выждав, когда в квартире никого не осталось, отец вошел в комнату к сыну:

– Послушай, Александр, что все это значит?! Этот бугай, твой приятель, вламывается в комнату Люды и несет там пьяную пошлость, а ты спокойно сидишь у себя, как будто ничего не происходит! Это что?

– Ничего не происходит, – вяло отозвался сын, даже не повернувшись от стола. – Что, к этой дурехе и войти нельзя?..

И Легин старший задохнулся от гнева:

– Встань, отец с тобой разговаривает! Это что за хамское поведение?! – В два шага он приблизился к столу и рванул сына за плечо.

И сын поднялся, флегматичный и презрительный.

Отец был одет нелепо – домашние туфли, пижамные брюки, а на плечах старый форменный китель на майку.

– Ну что ты дергаешься, отец. – И усмехнулся: – Бугай, то есть Лось, – парень вполне достойный, три срока оттянул, человек дела…

– Прекрати! Я не позволю тебе заниматься в моей квартире сводничеством!

Вот тогда и у Легина младшего губы дрогнули:

– А между прочим, старик, это квартира и моя, запомни – моя, заруби на носу – моя.

– Тебя никто и не выселяет отсюда. Но я не позволю превращать квартиру в место для шабаша, в проходной двор, в трактир – загваздали, затоптали, от курева уже дышать нечем. Мало того, теперь и к сестре подпускаешь этого, простите, уголовного типа. Я требую: прекрати или сними себе комнату в другом месте. Не обращаться же мне за помощью в органы…

Сын стоял с заложенными за спину руками, смотрел на отца и, увы, ослепленным сердцем не видел в нем отца… И все-таки теплилась в нем душа, и в голове теснились попутные мысли: а ведь сколько этот человек делал доброго, сколько приносил он в эту квартиру детской радости, а вот поди