По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– У меня ведь дело такое: пока мои одеваются, тебе согреться надо. Не то малыша застудим, он у меня пока квелый. Выполняй!

– Ну, Пантюша, ну, патриарх! – воскликнул он. – Все будет, как велишь!

И только теперь я заметил, что у него другие зубы – с эмалевым естественным цветом. И это тоже как будто преобразило его улыбку.

Дети мои, как скворцы из скворечни, высовывали носы из-за двери, хихикали и прятались. А когда я вошел в комнату, старшие шепотком: «Батюшка, какой красивый!»

Через полчаса мы весело сели завтракать. Ели картошку с мясом и солеными грибами. Это был удивительный завтрак. Затем были не менее удивительные обед и ужин. Ростов, наверно, впервые вот так всем существом своим поверил в свои силы, в cвои возможности, в свою энергию, казалось бы, угасшую навсегда. На зимней сессии он сдал экзамены за третий курс института. Летом намеревался сдать за четвертый. И, похоже, его знания были настолько основательны, что он не встретил на своем пути возражений, решив за три года окончить пединститут. Бодрило его и то, что в один из толстых журналов он отнес свою статью о Достоевском – и в отделе статья глянулась.

Вместе с детьми чистили снег, так говорят дети, и Ростов таскал моих ребят на санках до упаду, причем так замысловато вскидывал ноги в валенках, изображая, как он утром лез в ботинках по снегу, что дети до захлеба смеялись – всю зиму затем вспоминали дядю Роста.

Вечером после восьми детей уложили; жена тоже валилась с ног – я посоветовал ей все же отдохнуть. И мы остались одни. Ростов извлек из портфеля бутылку водки:

– Давай, Пантюша, праздничные рюмочки – это уже за тех, кто в карцере.

– Стоп, – говорю, – я чичас «глушитель» повешу. – Так мы с женой называем старое ватное одеяло с крючками, которое я навешиваю на дверь в комнату, чтобы хоть как-то глушить стук печатной машинки.

И впервые, кажется, за весь этот радостный день Ростов нахмурился, посуровел:

– Ну, заразы… Общак на всю Россию, зону, пакостники, устроили. Ну, ладно я – один, я в подвале, на чердаке могу. Но у тебя – семь душ… Добьют, гады, добьют они нас, истребят…

Я и руками замахал:

– Э, не надо – сегодня редкий день! А на земле счастья не было и не будет… Набулькай по дозе… Сколько т а м ребят хороших, лучше нас, дай Бог им согреться на снегу.

И мы выпили. А надо заметить, что я при детях не то чтобы в рот, но в руки не беру спиртное – это уж я возвел в закон.

Зависла затяжная минута молчания, как будто жернов вручную заклинило, и Ростов сказал:

– Во, не виделись, не знались, а сошлись – и сказать нечего.

Я обнял его за костистое плечо:

– Потому и замятинка, что долго не виделись; кто каждодневно встречается, тому есть о чем говорить – только уши развешивай. А мы примолкли – и как плиту кувырнули на сторону. Брат мой, брат, скажи, как складывается? А я тебе поведаю о силе своего бытия… Легче верблюду в игольные уши пролезть. Да я говорил тебе об этом, т а м говорил – только и ты слушать не хотел… Для меня ведь вот за «глушителем» – и весь мир, вселенная, все здесь, а за порогом, за калиткой – заграница и связи. И я не мыслю другого и не знаю, как без этого воздействовать на окружающий космос или на земной беспорядок… Содом и Гоморра не внемлют слову – или пример, образец, или истребление под корень. Так вот я и буду жить – и пусть видят: и нищий может быть утешенным… Меня ведь одно изводит, так что нередко я и ночью в страхе просыпаюсь: вдруг – и детей кормить нечем. Палачи на все способны. Это, ясно, от маловерия – понимаю, а боюсь… Знаешь ли ты, что я с семилетнего возраста и лет до тринадцати простого хлеба досыта не ел… А так-то что, так: Бог не выдаст, свинья не съест… Наливай, Ростик, ещё по чуть-чуть, да чайку заварим… Жизнь – она мгновенье, и вот иногда глаза закрою – «кирпич» знаменитый или там ДОК, а открою – дети вокруг меня. Господи, да было ли время? Не затмение ли ума какое…

Мне сладко было говорить, и я говорил, а он задумчиво слушал и отлегало, видимо, от сердца, светлело, и уже улыбка блуждала по его лицу, и наконец он вздохнул, поднял взгляд и улыбнулся – отлегло.

…Мы ведь, друг мой, как живем? А на одну мою зарплату и живем – по тридцатке на рыльце. И ничего – даже в радости. Понятно, не без помощи – шмотки там всякие, обувь. Женушка пойдет в церковь, а оттуда целый узел принесет, все там друг друга знают – помогают друг другу. Часть не подойдет – отдаст другим, а большую часть наши и носят. У нас ведь всех размеров. Нищенство? Согласен. А по мне еще и братство. Поначалу я это как-то не понимал – на стену лез. Понял. Женка у меня мудрая… Система-то у нас самоедская, сама себя сожрет, сама себя истребит, она ведь таких грызунов взрастила – сожрут и систему. Это как блатные на зоне. Блатной, когда его уж зазнобит, он и Кума сожрать может. А у нас зона…

И закурили. Ростов покашливал, не замечая того, что держится за грудь.

…А жить все равно по правде надо. Для себя это, не для них. И не нужны мне богатства, не нужна мне власть, это жидкам она нужна, а мне покой, духовную свободу. Я должен перед собой и перед Богом жить правильно; работать, служить – по правде. Нет, не гнуться, как это «знатоки» твердят, а чтобы и перед угнетателем оставаться неизменным – вот и сопротивление. А беда-то в чем? Крышу над головой забрали, хлеб забрали – вот и беда, а если бы свой дом-крепость и хлеб не из партийных рук, то воскрес бы русский народ, как уже тысячно воскресал. А пока – наливай полней, чайханщик, чая… Нет, брат мой, и советской-то власти всего-то лет на сто хватит, а дальше – тоже жизнь будет, если не втемяшимся в тартарары или в американо-демократическую удавку… Я вот все думаю, а кто же для России сегодня наиболее ценен, спаситель кто? И воин сегодня – не спаситель, сегодня взорвут атомный реактор