По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Ушел, – с безразличием произнесла она.

– Я сейчас тоже…

– Посиди. И я попью. – Елена налила из-под крана чайник, видимо, нацеливаясь на чай, стукнула его на конфорку, зажгла газ и тяжело, обрывисто села на стул. – Ты, Андрей, побудь, не уходи пока. – Горькая усмешка изогнула ее губы. – Помутило меня: иду сейчас из комнаты и думаю: если оба ушли, замкнусь на цепочку, включу газ на все горелки и спать лягу.

Ростова передернуло. Первое, что он подумал: вот уж – брат и сестра… Но внешне он остался прежним, как если бы принял за шутку слова приговора. Вскинув взгляд на решетку вытяжки, сказал:

– Бесполезно, все вытянет.

– Нет, – вяло возразила она, – газ тяжелый.

И вдруг Елена смутилась, щеки ее покрылись розовыми пятнами, глаза и лицо как будто ожили, и только тогда Ростов понял, что она по сию минуту была в состоянии нервного, что ли, аффекта.

– Прости – глупость говорю. – Она прикрыла глаза, дохнула как будто утробным жаром, повела бровями, нахмурилась – и, смывая тушь, меж ресниц выползли раздавленные слезы, грязноватые, точно в оттепели снег…

Щелкнув, запел на плите чайник с водой, и тоскливым показался его непрерывный напев.

Елена было поднялась со стула, но тотчас и осела – тяжело.

– Завари. – Она взяла со стола банку с чаем – и дрожала банка в её руке.

* * *

В другой раз, созвонившись, Ростов уже один зашел к Елене. И не было в ней ни уныния, ни обреченности. И говорила она почти увлекательно, и улыбалась естественно.

Елена предложила пройти в ее комнату, а сама на кухню, где тотчас завизжала кофемолка, а затем и поплыл по квартире запах душистого арабика…

После второго гостевания Ростов долго не бывал у Елены, избегал несколько месяцев, так что при случае она спросила брата:

– А что Ростов не заглядывает? Передай ему, что я могу плохо подумать и обидеться.

– Или желание искусить? – так и ощетинился брат. Ответила на это сестра так, мимоходом:

– Жалко вас. Заброшенные – как из подземелья выползаете.

– Лучше уж так, сестра… Я передам, только ты не сходи с ума.

Неожиданно Елена засмеялась, весело, ну, как в былые времена:

– Да не сойду, брат! Я его с ума сведу!

– Не сведешь, – твердо возразил Евлогий.

* * *

И Ростов заехал. Елена возилась на кухне, а он прошел в ее комнату, подсел к журнальному столику, вытянул ноги в старых пропотевших носках и когда поднял взгляд, то неожиданно встретил свое отражение в зеркале. И ужаснулся: насколько же был он сер, нищенски обтрепан и неухожен: и волосы на голове и борода торчком, и сорочка застирана. Господи, а что стоил костюм, затертый щеткой до блеска, с вытянутыми «шарами» на коленях… А ведь она женщина – старше, но в таком виде, что достойно ее и полюбить… И Ростов, наверно, уже вторым сознанием понял, что щеки его горят и что они горели и тогда, когда он звонил ей из автомата, когда поднимался в лифте, когда нажимал кнопку звонка. И признался он себе, что ехал сюда с тайной в уме и сердце, с тайным желанием взглянуть прямо в её глаза – покорить, помрачить, чтобы и ее глаза расширились на пол-лица… И как же он мог об этом подумать – можно ли так себя унижать! Ростов резко поднялся, решив немедленно уйти, сбежать навсегда, однако в тот же момент от толчка ногой дверь в комнату открылась – и вошла Елена с кофейным подносом в руках. Он смотрел на нее, наверно, в гневе; она же увидела в нем только ошалелость.

19

Вторую неделю Ростов напором брал старославянское чтение, закрепиться в котором оказалось не так-то просто. Открывалась вакансия псаломщика в церкви, иначе – участковый уже предупредил. А тут и служба должна бы сложиться неплохо: в службе помогать только во время отпуска священника или дьякона, все же остальное время заниматься хозяйственными делами: прибить, подбелить, подкрасить, обколоть лед… Оплата – сто рублей в месяц. И все это было бы прекрасно, да только псаломщик должен быть человеком верующим… Для Ростова такой перешаг представлялся немыслимым…

– А не чихирнуть ли нам, брат Андрей?! – возгласил из своей комнаты Евлогий.

– В кружке или в чайнике?

– В чайнике – надоели вторяки.

Ростов, не поднимаясь со стула, правой рукой включил электроплитку, а левой, дотянувшись, снял с плиты и переставил на плитку горячий чайник.

На Евлогии черная косоворотка навыпуск под шнурковым пояском, черные старые брюки, и голова его черная с рассеянной проседью. На мгновенье он затормозился в дверном проеме – картинно. И русый Ростов в белой гейше, вполоборота потягиваясь, ощерился:

– Нет, старец Евлогий, тебя убелить пора, а то ты как ворон – сплошняком черный.

– Ты, оглашенный, ничего не понимаешь. Черный цвет – благородный цвет, как, впрочем, и белый. Ну какой же монах – в синих штанах!.. Замри, гордый человек, и заваривай чай – вода кипит, можно бы и не ставить на плитку.

Уже через минуту запахло купеческой заваркой.

– Чай – он человек, – как говорили старые чифиристы.

– М-да, – отхлебнув, согласился Евлогий и отрешенно, как о событии не вящем, сказал: – Говорит, почему не заходит? Привет передает. – Он помолчал, горестно сводя брови. – Ей теперь и никаких тормозов нет… Только ты не надо, там охотники есть, но ты не надо – слишком горько будет, обоим.

– Понятно. – Ростов поставил чашку на стол. – Понятно. Женщина она видная, но не для нас такая Лена – такая потребует благополучия, а какое от нас благополучие. Она ведь не привыкла существовать. – Между тем Ростов думал: «Ну что тебе сказать – не дело брату распоряжаться сестрой, когда ей под сорок… Скажу, сейчас и скажу». – Но сказал совсем другое: – А я, знаешь ли, последний раз смутился – и лицо будто ожгло. Враз бы и хвост распустить, да смешался, перед собственной нищетой и подпольностью в зеркале и смешался. Зеркало-то у нее большое…

– Значит, минуя кухню, – как ощетинился Евлогий, раздул ноздри, поднялся и, загребая ногой в разодранном башмаке, пошел от стола к стене, от стены к столу. – «Господи, бедная сестра, и я, наверно, бедный, ну почему они как вороны летят на тебя? Неужели и твою погибель кличут… А что я могу сказать, вот и ему? Да ничего». – Она ведь добрая, она ведь от доброты своей. Да вот только, когда доброта без оберега, так вот ее и выпирает грыжей, где и вовсе не надо бы.