По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Ростову всегда казалось, если начинают перекладывать причины и следствия в людском быту на гнев Божий, то этим уводят от всего земного, от любой ответственности, все людское пуская на произвол:

– При чем тут гнев Божий! Не занят же Бог человеческими мелочами… И если так жесток Бог, что в наказание отнимает у матери единственного сына, то я… – Ростов запнулся, поняв, что тотчас и создаст раздор, но Евлогий спокойно продолжил:

– Тогда ты не знаешь такого Бога… Знакомо. Но ведь ты действительно пока многого не знаешь – и Бога в том числе. – Евлогий мгновенно подумал о том, что ведь и он, возможно, простился с духовной академией только потому, что вот так же, как и Ростов, попер буром, не желая знать. И, подумав так, он пригасил свою страсть, сумел смирить и урезать язык. – Но я не хотел бы усиливать распад, после случившегося со мной в Лавре я все же предпочитаю порыву рассудок.

– Да все мы в порыве – за порывы нам и ноздри повырвали. Только мы про свои порывы как-то забываем, а вот чужие готовы анатомировать, расценивая, как гнев Божий, кару Божью… Конечно же никто не ведает, где харей приложится. Только ведь еще и каждый по себе несет право…

– И все вместе, – вклинил Евлогий.

– Все вместе – не бывает.

– Но было. Все стремятся к Истине. Только вот Истину с шулюмкой перепутали.

– Стопорись. Уже абстрактно – через десять минут мы забудем, с чего начали. А начали мы не с Истины, а с гнева Божия, даже и не с гнева, а с моего предположительного поползновения… И я скажу тебе: такое я мог бы предпринять, будь я не люмпен из подполья, чтобы стать, скажем, ее мужем.

– Мужем… – задумчиво повторил Евлогий, – я теперь и не знаю, что ее могло бы спасти – это ведь заколдованный круг, из него и вырваться можно, если что опять же с Божьей помощью. («Знает он всю историю или нет? Мы ведь привыкли не допрашивать, да и рассказывать не любим», – промельком подумал он, наблюдая и оценивая Ростова со стороны.) А я смотрю на тебя, знаешь, если бы тебя привести в товарный вид, ты мог бы еще стать… о-го-го, каким молодцем!

– Ты мне, Родя, на мозги не наступай, не растворяй меня в уксусе – я и без того бесхребетный. Мы ведь, брат, с тобой лагерники до твоего монашества, понимаешь, однокамерники мы – и уж если на понял повели, то и давай без нырков. – Нет, Ростов не распалялся, но голос его набирал силу, хотя слова он уже и начал зажевывать, как будто отяжелел железный рот, перестал подчиняться. – Ты вот все судишь, ты, заметь, всех судишь – и ты чаще прав, но веды и прокурор по-своему прав, ты не прокурор – смотри на обе стороны. Когда ты меня судишь или там Осокина, то тут полдела, тут можно и отмахнуться, но если и пятого, и десятого, то так можешь и весь мир осудить – тебе что, дано такое право?.. Я же видел и слышал, как ты сестру пришпоривал, а она ведь и в бабушки уже годится, а ты все на нее как на малолетку тянешь. Да она с ума от горя может спятить, сама в первый наш заезд и говорила мне, что газ хотела включить и лечь спать. Сына ведь потеряла – она что, виновата в этом? И с мужем разошлась, кто из них виноват – разберись!.. Хотя, конечно, это ваше, семейное дело. – И неожиданно Ростов вскрикнул: – Только как же быть с тем, что – не судите?! Как быть, что и Христос блудницу не осудил! Или мы особые, мы можем – и судить и миловать!..

Евлогий сидел, облокотившись на колени и низко опустив голову. Плечи его вздрагивали, голова трепетно падала, могло показаться – плачет. Но он не плакал, и когда, ухватившись за паузу и разодрав эту паузу до прорехи, он вскинул голову, то на лице его открылась поистине провальная боль:

– Ведь ты, Андрюша, ничего не знаешь, ну ничего, – точно сухими листьями зашелестел Евлогий, хотя голос его был хорошо поставлен. – Ничего не знаешь. Она же, пакостница, она изменила Борису, Борис хороший мужик, хотя и чиновник, она изменила ему – и с кем, пойми, с кем – с Легиным! И разорвали семью по живому, по сыну разорвали. И кто мне скажет, кто убил Степу – она, он, Легин или все они вместе?! А теперь она и себе погибель роет. И кто ее кроме меня окоротит, кто? Легин или ты?! – Он прикрыл глаза и с минуту молчал, яростно выдергивая из бороды волос за волосом. Наконец вздохнул, точно выпуская из себя гнев: – А то, что «не судите», об этом и я знаю – только ведь и я немощный грешный человечишка… Тяжело мне без Лавры, не знаю как и перемогу.

Евлогий поднялся, слил в чашку остатки заварки и сутулясь пошел в свою комнату, где через минуту и опустился на колени для молитвы.

«Так вот оно что – Легин, вот оно как, – холодно рассудил Ростов, и тотчас вдруг подумал: – Прямая связь… Я не нырну туда, и не ради Евлогия, из падения своего не решусь – нельзя унижаться до беспредельности… А так бы что, так можно бы и всерьез…» – И думал Ростов о Елене, как о вполне достойной и доступной женщине, и рисовались отвергнутые ею соперники, и она – очищенная с его помощью, отвергшая всякую иную связь… Но какая семья, если нет и наверно не будет детей – это уже сожительство во имя пола, а если женщина старше, то и брак можно расценить, как по расчету… И невольно торкались из памяти слова, давно сказанные Пантюшей: одиночество – это судьба; или одиночество, или семья – взращивание детей… Конечно, при системе большевизма люди приспосабливаются, льнут друг к другу для выживания, иначе подомнет – этот сатанинский каток…

Он и не запомнил, как поставил раскладушку и без постели лег – лежал и думал, и думы его вращались неизменно вокруг Елены. И лишь в какой-то момент он поймет и даже удивится, что вовсе не думает – ни с оправданием, ни с осуждением – ни о Легине, ни о Лосе, и даже о Евлогии думает с определенным равнодушием. Их он