По грехам нашим - Борис Федорович Споров

из Питера… Пока ее мы обкатываем, а скоро одному членкору передадим – это сильнее боевиков. А ты туда не лезь – не по тебе. – Легин был устало пьяненький и добродушный. Ему явно было по себе, и он улыбался. – Твое решено, с тобой все ясно. А ты что, ночлег ищешь? Сам и присмотрись. Не то позвоним… Как ты себя чувствуешь? А то ведь и всякое может быть – и повязать могут, и менты поколотят. Я своим говорю: не лезьте на рога, рисуйте из-за кадра, пусть другие садятся, срок делить на всех… Боюсь вот за Лося – боец… А ты у нас и так ртутью надышался. Наше дело беспощадное… Береги себя.

И Ростов, как сам он вспоминал и говорил, в тот момент и отрезвился. Усек Легина в роли уже маленького шефа, который может и пожурить, и погладить, а если сочтет нужным, то и подвесить затрещину. Такое могут лишь получившие право, а иначе – ложь.

– Мне уже жизнь свою не воплотить, мне бы, Сашок, идею раскрутить. А жизнь – на сколько хватит.

При внешней расхлябанности Легин явно настороженно пошел на прощупывание:

– А что, Ростик, идея-то – в чем она?

И второй раз в один вечер Ростов в растерянности дрогнул: какая еще идея, откуда она – идея; сбрендил, что ли… И поплыл, поплыл во хмелю. Ему казалось, он уже провернулся и обнажился. В действительности же молниеносно вспомнил – нет, не свою идею третьего пути! – вспомнил, что Легин как личную молитву любит «Интернационал». И уже механически Ростов сказал:

– Идея, может, и не лучшая, но другой нет: весь мир до основания – вот так.

Легин явно растерялся – он поверил: глаза его округлились и радость.

– Да уже – разрушили! – тихо воскликнул он и точно упал на грудь Ростова. – Ростик, люблю, я верил, я верил в тебя…

Здесь не пели, не плясали, не произносили тостов, здесь пел один человек – бард, а все остальные и слушали, и галдели по делу и без дела. И от этого галдежа без привычки поташнивало. Ростов зашел в ванную умыться – непосредственно в ванной лежала Машка. Лежала на спине – так, как обычно спят здоровые люди. Но сцена была настолько нелепой, что Ростов и воспринял ее не с того, как говорится, конца: ей стало плохо, она упала, лишилась сознания, а может умерла…

Он за руку – рука мягкая, живая; он потряс ее, потормошил – глухо; и тогда, подхватив, он с трудом поднял ее на руки – никаких признаков жизни, даже дыхания нет… И, видимо, нелеп же он был и выглядел нелепо, когда вынес ее на руках в галдящий табор. Кто-то засмеялся. Кто-то из девок весело пошутил: «Куда Машку понесли, нельзя Машку…» «Во дает, ему только санитаром быть!» А Ростов повторял: «Да ей плохо, плохо ей», – и вращался вокруг себя с обвисшей на руках Машкой.

– Ну что ты ее таскаешь, – раздраженно сказал Лось. Он, на удивление, был трезв. – Лишка баба двинула – на диван ее.

Девки, смеясь, взялись приводить Машку в чувства – что-то давали нюхать, чем-то натирали виски – через несколько минут, как зачумленная, Машка села на диване, не в силах держать на шее голову.

Время перевалило за полночь, и курьез с Машкой точно послужил сигналом к отбою. И так же скоро и бесцеремонно, как сходились, начали растекаться. Кто-то уже вытирал стол, кто-то уносил на кухню пустую посуду, кто-то заметал веником окурки, кто-то на подоконник открытого окна поставил и включил вентилятор, кто-то обнимал Сайкина, сожалея, что никак не сможет проводить на аэродроме… А Ростов только теперь реально понял, что ему еще добираться до вокзала, а оттуда в лучшем случае два часа до Евлогия, да еще на конечной вряд ли сядешь на автобус – в это время попросту рейсов нет, значит, час еще на своих двоих… Ясно, лучше бы где-то заночевать.

– Ну что – позвонить? – мимоходом спросил Легин. Был он уже в костюме, с портфелем в руке.

Еле одолевая тошноту – от усталости, курева и водки, сознавая, что ему, видимо, предстоит заночевать на вокзале, Ростов, болезненно морщась, сказал:

– Позвони…

22

Вот когда беседы за большим чаем обрели взаимную агрессивность. Ростов не то чтобы валял дурака, но умышленно долго не понимал, умышленно долго не соглашался, умышленно долго и энергично возражал очевидному, на что, понятно, бурно восставал Евлогий. Он шумел, он даже раскрывал тайники диссидентской жизни, а к этому Ростов и стремился – заглянуть внутрь, познать. Да и прав был Легин, по-доброму прав: профессионализм жесток. И влекло в пекло не ради пекла, но для познания…

– Мы, понимаешь ли, убеждаем друг друга в том, в чем вообще-то и не надо убеждать, все это достаточно лишь знать – в остальном свободная воля человека. Я говорю: это бесовщина – не нечаевщина, так легинщина, но то и другое связано мертвым узлом. И человек, столкнувшись, сам должен это понять, иначе его не убедишь… Ты же спрашиваешь – а почему? Да уж не потому или не только потому, что там процентов восемьдесят эти… там идея, красная идея разрушения – это и есть бесовщина. Ты опять вопрос – а почему? Но ведь этак, помилуй, можно по-детски в почемучку играть… А ты напомни им о сионских протоколах, о Достоевском, о Столыпине – вот и поймешь.

– Ты мне, Евлогий, общий курс толкаешь – это и я могу. А ты поближе к практике. Ты отрицаешь разрушение, но тогда скажи, как пошатнуть красный геноцид? Сайкин подхватил чемоданы и намылился в Израиль или в Америку. А я не хочу, у меня нет другой Родины. Так что же, погибать вместе с Отечеством?!

– Слушай, ты действительно не понимаешь или кочегаришь меня?

– Понимаю так.

– Как так! Да это их система – раздвоились! И они никогда не откажутся от нее. Посягни – попробуй! Покажут, какие они либералы!.. Руководят из заграницы, из-за ширмы; здесь, у себя – из теневого Кремля. Но все это – их общее дело… Да я тебе так скажу: мы сели группой, десять нас, а ни один не знал и не знает, кто нас за ниточки дергал. А мы с Легиным после школы прямо и решили: ищем идею, до русской – не достучишься, она раздавлена, будем работать на эту идею. Тем более что Легин – полтинник…

Ростов выругался, извинился и, тоже наливаясь гневом, сказал резко:

– Ну что ты мутишь воду