По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Ростов еле сдержал себя от раздражения, все-таки сдержал, и гнев перешел в прилив смущения.

– Не сердитесь, я ведь ничего.

– А я и не сержусь.

– Говорю: Евлогий лежит, захворал, температура высокая.

– Не Евлогий, а отец Евлогий, он рукоположен, он в сане, – наставительно поправила она и вовсе неожиданно улыбнулась: – Ну что стоишь, иди-тко вытрясай, а я так пройду. – И в дверь.

«Во, телега без колес», – отступая, без гнева возмутился Ростов.

Когда он возвратился с половиком в домик, женщина, сняв куртку, орудовала тряпкой – сметала, пыль, протирала мебель, затем перемыла посуду и взялась выметать пол. Вдвоем дело спорилось, и уже через полчаса уборка была завершена; Евлогий переодет в чистое белье, умыт; принесенная сумка распакована – кроме нитки грибов был здесь и мед, и моченая брусника, и яблоки, какие-то пирожки, сухарики, так что и принялись кормить и поить больного.

Женщина так и глядела хмуро, и говорила резко, но не было в ней и признаков гнева или раздражения, она как будто отчитывала непутевых своих детей. Однако с Евлогием была почтительна и вела себя подчиненно, задерживаясь не для распития чая, а чтобы походить за больным. Она явно служила тому, который и ради нее надел на себя вериги.

Не обошлось и на этот раз без словоблудия, что ли. Когда женщина между прочим обмолвилась о жизни, что так вот, мол, надо жить, Ростов с поспешностью спросил:

– А как… и для чего жить?

Она недоуменно передернула плечами и ответила без раздумий:

– Дак как жить? Известное дело, по-доброму и жить. А для чего – кто ж это знает. Поди, чтобы работать, жалеть друг друга да чтобы Богу верить. А что еще-то, и ничего, – развела руки и усмехнулась, впрочем, внешне так и оставаясь хмурой.

Сорок дней, как умер ее старший сын. И мать просила отца. Евлогия помолиться за упокоение души раба Божия Федора.

24

Без малого месяц болел Евлогий. Все это время к нему постоянно шли пожилые и старые женщины: они ухаживали за ним, чистили, подметали, варили, жарили – и каждая несла продукты. Вместе они молились, беседовали. Оставаясь в одиночестве, и Евлогий много времени проводил в молитве. И в какой-то момент Ростов понял и пережил нелепость своего положения – ведь он фактически был угодный или неугодный нахлебник; он разрушал духовную жизнь монаха, отрешившегося от мира сего… Надо было сниматься с якоря и искать новую крышу, в противном случае требовалась хотя бы реформа их взаимоотношений. Но уже вскоре многое само и прояснилось.

* * *

После болезни, едва окрепнув, Евлогий засобирался в Москву. Перед уходом он сказал:

– Ты тут сам смотри, я, может, заночую, а то и задержусь. Будут спрашивать – я в Москве.

И действительно, он задержался: три ночи провел Ростов в скиту один – и беспокоился, и думы его были неутешные: ему мнилось, что это сигнал к выселению. Ведь не станет же Евлогий говорить: уходи. В голову лезли самые отвратительные мысли, предположения и домыслы. В какой-то момент он взвинтил себя до такого состояния, что впору хоть тотчас собирайся и уходи.

Но вечером приехал Евлогий, как никогда веселый и возбужденный. От него попахивало винцом, говорил он громко и даже неожиданно запел: «Так громче музыка играй победная…»

– Где это ты так взбодрился? – С облегчением воспринимая его хорошее расположение, Ростов энергично вскрывал ножом банку рыбных консервов. – Или тоже провожал кого за Гибралтар?

– Эге, не выйдет! Ты хочешь раскрыть мою хату – не прой-дет! – И вновь весело засмеялся. Затем вытянул из портфеля скрепленную проволокой машинопись – страниц двести. – Вот! – и легонько подбросил на стол: – «Набат». Прочти и сделай письменное заключение.

25

Даже не рассчитывая на благую весть, Ростов позвонил в редакцию журнала – и его оглушили:

– Да где вы пропадаете?! Набрали вашу статью, отправили по адресу – ни ответа ни привета. Надо же прочесть гранки!..

Ростов повесил трубку. Он чувствовал, как трепетно дрожит грудная мышца.

– Не может быть, – так и подумал вслух. Он стоял в стеклянной будке телефона-автомата, тупо смотрел на аппарат, и чудилось, что и теперь в трубке задиристо и вызывающе звучит голос: «Надо же прочесть гранки!». – Если увижу в буквах, в наборе, Господи, буду готовиться к исповеди. Господи, неужели судьба…

Ростов был так взволнован, что даже не обратил внимания на то, что статью изрядно обрезали, даже изуродовали. Зато наиболее политические места остались нетронутыми. И он на минуту вдруг оробел: а ну если так вот и опубликуют – что тогда… Только и это не могло стереть улыбку: читал и улыбался, подписывал – и улыбался, отдавал редактору гранки – и тогда улыбался.

Редактор похвалил статью и просил недели через две позвонить – прояснится, в какой номер будут ставить.

Минули две мучительных недели. Но на этот раз трубку взял заведующий и сухо предложил зайти к заместителю главного редактора: есть, мол, какие-то сомнения. И по-волчьи напрягся Ростов, и нюх лагерника не подвел его.

Замглавного, примерно одного возраста и роста, тоже был при бороде, но настолько зафигуренная была его борода, что трудно и решить, что это за фасон. Говорил он манерно тягуче, постоянно удивлялся или восторгался непонятно чему и чем. Он и при знакомстве похихикивал, неуместно шутил, выдавая себя за неумного человека. Но из его же хихикающих замечаний следовал вывод, что он, курирующий отдел критики, первым и одобрил статью, которую ему и предложили из отдела любопытства ради. И он – оценил… Ростова уже бесили его ужимки, когда заместитель вдруг обронил игровую маску и стал суров:

– Получился, может быть, лучший вариант, как говорится, не сверху, а снизу, но и так хорошего мало. Гранки послали по адресу, и из интерната их вернули с развернутой припиской завуча: Ростов сидел как враг народа, взгляды не изменил, за что и отстранен от преподавательской работы и так далее. Так вот, Ростов, было дело? – Положив руки с локтями на стол, он чуточку сбычился, и глаза его, не выражающие никаких волнений, застыли.

«Только без лепета», – промельком решил Ростов – и холодно прозвучали его слова:

– Все было. И что из этого?

– Да ничего из этого. Реабилитирован?.. Надо к главному, так что давай… через два дня, в четверг, он будет, вместе и зайдем.

– Да что мочу перегонять!