По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Но, но, но, – пропел Замглавного, и уже доверительно спросил: – А сколько держали?

– Мелочь – полторы пятилетки.

– Ху-ху! – присвистнул Замглавного. – И это уже после разоблаченья культа?!

– Не надо об этом. Долго рассказывать…

На том и разошлись.

В обусловленный день встретились в кабинете главного редактора. Кресло под Главным было вращающееся, и сидел Главный несколько бочком. Умное выражение лица, высокое чело, однако из тех, кто привык обращаться с людьми с позиций вседозволенности.

– Что же ты? Сидел по пятьдесят восьмой и молчишь?.. Ну, опубликуй я статью, а завтра в ЦК мне скажут, ты кого печатаешь, – и что я отвечу? Не знал… Пишут из школы – и там такая же петрушка получилась. – Ростов упорно молчал. – Слушай, надо же и честь знать!

– А ты о чем это? – не замечая того, вызывающе спросил Ростов. – Я свое отволок и редакторам или инспекторам докладываться об этом не намерен.

– Во, видел, как – не намерен! – обращаясь к своему заму, воскликнул Главный.

– Точно – не намерен. Я, кстати, и прав не лишен, так что во всех правах, кроме партийных, мы с вами равны. Давайте рукопись и не учиняйте мне допроса! – И Ростов, закругляясь, вздернулся на ноги.

– Да посидите вы, Андрей, да Бога ради, – негромко пропел Замглавного. – А говорить надо о статье и о том, как выходить из положения.

Главный и Ростов бычились.

– А я о чем говорю? – с досадой хмыкнул Главный.

– Ты – как своему литсотруднику стружку снимаешь. А это – автор, который вправе встать – и уйти.

Главный повертелся в кресле и засмеялся:

– За что хоть сидел-то?

– А колхозную корову бл… обозвал, – гневно процедил Ростов и отвел взгляд – в глазах дрогнули злые слезы. – Ну, курва, еще один Кум! – И вновь на ноги.

– Ну, не пинайтесь, Андрей, – прихватывая за рукав, беззлобно выругался Замглавного.

– Характер! – с усмешкой изумился Главный. – Это мне нравится, свой парень – фронтовик! И статья мне нравится, хотя может и не пойти… Кстати, а кто такой Кум?

– А опер лагерный, – нехотя пояснил Ростов.

– Во как!.. И все равно статья хорошая, свежая. Пропустят в лите?

– Если хорошая, значит, надо пытаться. Так я считаю, – пожалуй, даже излишне жестко и требовательно сказал Замглавного. – Дадим под псевдонимом. Я беру ответственность на себя.

С изумлением смотрел Ростов на Замглавного, буквально не веря своим глазам и ушам: вот тебе и хихикало. А Главный склонил голову и молчал. Когда же он восклонился, взгляд его был печален:

– Вы, Ростов, и нас поймите, мы ведь тоже с гранатами за пазухой живем – как заложники.

И еще минут пять поговорили о том, сколько и за что, и Главный предложил сотрудничать с отделом в деле рецензирования и даже назвал несколько книг, на которые журнал хотел бы откликнуться.

И все же было высказано предупреждение – публикация может и не состояться.

26

Истекло и еще четыре месяца, прежде чем появилась статья в журнале – с цензорскими сокращениями. Вот когда Ростов счел за удачу, что вышла она под псевдонимом – пусть «Р. Андрееву» будет стыдно. Но стыдно было и Ростову, нет, не за ложь – лжи не было, за беспомощность и убогость мысли – перед Достоевским стыдно.

Чувство в связи с публикацией было двойственное: с одной стороны, солидная статья в союзном журнале – уже само по себе замечательно; ко всему гонорар – это тоже не менее замечательно; но с другой стороны – что опубликовано? И чтобы понять технологию, Ростов просидел за статьей в журнальном варианте не один день.

Его потрясла магическая сила печатного слова: в журнальном оттиске не только текст, не только главы, не только абзацы, но и сами слова воспринимались иначе. В рукописи динамичный абзац, в журнале – скороговорка. В рукописи затянувшееся многословие, в журнале – лаконичный текст. Иная динамика, иное звучание. Слово обретало особую весомость и значимость. И Ростов только по журнальному тексту понял и слабость статьи – скоропись, бездоказательность рассуждений. Понял и другое: без одного слова теряется абзац, без абзаца – страница, без страницы – статья. Из его текста выпало восемь страниц.

– Ну что, изучил? – подсаживаясь к чаю, спросил Евлогий.

Ростов закрыл журнал и отсунул его по столу:

– Вывод: так печататься нельзя. – Помолчал и раздумчиво заключил: – Еще на подобную публикацию никогда не соглашусь.

– Это, знаешь, максимализм… Но в общем, наверно, так. Это уже как подтасовка, фальшь за счет тебя. Лучше уж в самиздате целиком, чем в кривом зеркале отразиться.

– И это максимализм. «Набат» в двадцати экземплярах, а тут – двести пятьдесят тысяч; «Набат» задарма, а тут – на хлеб, на чай полтыщи подбросили. То, что даже с допустимым ущербом можно опубликовать в журнале – преступно пускать в самиздат. Не страничные воззвания. Я отдал Осокину статью, но ее сегодня в журналы и предлагать нельзя. Но в таком виде…

– Да понятно!.. – И горькая горечь отразилась на лице Евлогия. – Я вот и сам не могу, понимаешь, не могу, никак не могу, – и затряс, затряс головой досадливо. – Я ведь уже влез разок, опять неймется. И понимаю – искушение, а не могу. Ну, монашеское ли это дело – самиздат!.. А вот съезжу туда, начитаюсь, накричусь, бутылку сухого вина выпью, под гитару поору – это ли монашество! – и еду радостный: дело сделал. И в этом правда – дело! Действительно, дело! Да не монашеское. Мне за это перед Господом Богом палиться. – И Евлогий беспомощно уронил голову на грудь. Это было так неожиданно, что Ростов на минуту растерялся.

Они хорошо понимали друг друга, они даже молча общались, но на сей раз и молчали в смущении и непонимании. Была недосказанность, большая недосказанность. И то, что Евлогий начал с раскаянья, было, пожалуй, наиболее показательно или характерно для общего их состояния.

– Прости, Евлогий, но я уже как-то говорил тебе, что ты можешь превратиться в политпопа… У монахов, я смотрю, режим как во Владимирке – вольному воля, но выбор сделан… А у Мызниковой? Господи, могу ли я тебе говорить! Прости. Но ведь там ты только что не куришь! В какой-то момент все это окажется тебе не под силу – подомнет. Как мне не под силу, скажем, монашество.

– Э, тебе под силу, мне – не под силу… Я ведь, Андрей, без монастыря и вовсе тряпка. Я ведь грешник из грешников, об меня только ноги людям вытирать… Понимаю, а не могу, как лешего болото – политика тянет. Я ведь и в