По грехам нашим - Борис Федорович Споров

богословие как в политику влез, мне эсхатология – как политическое предсказание конца. Господи… А отстранюсь, впадаю в тяжелое уныние, а это не меньший грех. – И неожиданно, кашлянув, прочистив горло, пропел: «Утро туманное, утро седое…» Я теперь не монастырский, а в миру монаху – одни искушения. Я хоть и служу в храме, а все равно – беспризорный. По мне: монах в монастыре должен быть, при тяжком послушании, чтобы кровь из носа текла… Я ведь еду в электричке – и на женщин пялюсь, не то чтобы прямо и соблазняюсь, а глазами лупаю. Иду по Москве – то же самое… А ты вот, брат, у сестры один на один ночевал и ничейным вышел. И ведь промолчал – железо. Я не смог бы, слабый я человек.

– Промолчал… Только здесь ведь одни подозрения и обиды. Вот и промолчал, наверно, зря промолчал.

27

Встретиться договорились у Мызниковой.

И все в тот день складывалось славно: и продуктов подешевле купил, и в «Литературной России» побывал – оставил рецензию, и в «Вопросах литературы» сдал статью и договорился о дне встречи, и в «своем» журнале взял подработку, и в институте на кафедре встретился, так что когда вновь потянулся через всю Москву к Мызниковой, настроение было вполне достойное. И хотя день быстро угасал, а искать в сумерках «хутор Мызниковой» никакой радости, Ростов бодрился, и только далеко в душе точно зубной щеточкой зудело по нервам – взаимоотношения с церковью, с верой.

Несколько раз он уже побывал на службе: отстаивал литургию, слушал Евлогия-дьякона, но и только. На Рождество побывал даже в алтаре, но скоро смутился и вышел. Не смущало самое присутствие в церкви, смущало то, что даже при усилии над собой не мог он креститься, повести свою молитву не мог. А в положении вольного наблюдателя чувствовал себя Ростов, как мусульманин в христианской церкви. Мнилось, что косятся, указывают пальцами – под таким обстрелом становилось не по себе. Отчужденность сохранялась, и он хотел бы одолеть ее, но переступить рубеж не мог. А исповедь и причащение – ведь это немыслимо в сомнении.

Ростов уже поднимался в тягучую горушку от узкого мосточка через болотину, когда словно привидение впереди возникла женщина. Она медленно оглянулась, склонила голову и скоренько засеменила вверх по улочке к футбольному полю без трибун, вокруг которого уютно размещались частные дома, может быть, остатние в Москве. И если вспомнить, что и совсем недавно здесь был загород, то деревня по кругу представлялась необычной, прекрасной: вот так и должны бы строиться деревни, по кругу, с декоративно-садовой серединой и церковью.

Дорога перед окнами домов составляла круг, и в этом круге Ростов уже дважды плутал. Надо было помнить дорожку, чтобы правильно выйти из круга к мызниковскому слепому дому. Но именно запомнить эту дорожку Ростов и не мог… А женщина, оглядываясь зазывно, так и уходила, и уходила вперед. И привязано Ростов следовал за ней. Ему надо бы по кругу направо, но женщина впереди повернула налево – и он пошел следом, хотя круг есть круг – к любой точке выйдешь. И было лишь непонятно, в какой момент завязалась человеческая игра. Ростов быстро начал воссоздавал нелепые, но живые предвидения: конечно же – это женщина единственной судьбы, и они идут по жизненному кругу уже десять, а может быть, пятнадцать лет, и не могут узнать друг друга. И теперь наверно не узнают – они даже не решаются сблизиться, чтобы увидеть лица, и это страх перед узнаванием, перед судьбой – и она убегает… Как только он начинал приближаться – она ускоряла шаг… Слепо, без освещения, с одной стороны наблюдали дома, прячась, как в засаде, за палисадниками. И когда дома были слева, то он шел за ней, но как только дома оказывались справа, то уже она шла за ним, и он трепетно ощущал ее взгляд, оглаживающий его спину звучащим голосом: «Это я, и я давно тебя ищу, и я люблю тебя и буду беречь всю жизнь, что бы ни стало – и это так хорошо! Подойди ко мне, посмотри на меня – и ты узнаешь меня, и себя узнаешь…» И сердце ухало в израненной тоске и проваливалось – и он пугался даже намерения оглянуться.

По кругу на столбах загорелись светильники под жестяными отражателями, их и всего-то было три или четыре и освещали они веером лишь вокруг столба. Но когда она входила под этот световой веер – Ростов закрывал глаза, и ему становилось щемяще радостно, как будто в этом и заключалась тайна игры.

Я так долго тебя искал,

По земле серым волком рыскал… —

вязались в сознании строки.

И вновь дома справа – и охватывала радость ее незримого присутствия, ее преследования, ее бега, ее нечеловеческой тоски и радости… И когда в один момент он не ощутил ее присутствия – спина его подернулась ознобом. Он медленно повернулся – ее не было…

Но в дремучих лесах и сыпучих песках

Не тебя, а других отыскивал.

Ветры били и вьюги жгли,

Но всю жизнь мы упрямо шли

Через радости, через беды

– До конца,

До венца,

До победы…

* * *

Он прошел под фонарем, где она только что проходила, – но ее не было, да и была ли она здесь?..

Ростов наугад свернул с дороги в улочку – в неохватных кронах деревьев пунктиром обозначились контуры двухпалубного парохода. Света не было, свет с другой стороны.

И этот заброшенный двор, и в отдалении завалившийся набок сарай и туалет, и рядом горой – свалка мусора. Все это, как не должно быть, все это – приготовление: любая общественная болезнь начинается с призраков…

Он уже потянулся к дверной скобе, когда понял, что там, внутри, поют. Именно поют, не исполняют, но поют простонародно, застольно. Он замер и прислушался: вел пение под гитару Евлогий – это была любимая в этом доме вариация на стихи Тургенева, Лермонтова и Пушкина, а начиналась вариация словами «Утро туманное…». Вел Родя, и пел он легко – без нажима и без надрыва. Несколько голосов подпевали свободно, необязательно. Видимо, сидели за столом, пели для отдыха – и была в этом распеве зазывная тоска, желанная радостью единения. Голос Людмилы Александровны то вспыхивал, то угасал – значит, она была чем-то занята и ходила по комнате.

Пели, казалось бы, залетные,