По грехам нашим - Борис Федорович Споров

* * *

Сидела она в низком кресле, подобрав под себя ноги, с зеленой японской чашечкой кофе на зеленом листике-блюдце. Ростов в таком же кресле с другой стороны столика, но ему не сиделось – не привык, что ли, то и дело он поднимался и напряженно прохаживался поперек комнаты – от бокового окна к тахте и обратно: на тахте палас с южным орнаментом, за окном – мороз и снег на крышах домов, на церкви, на монастырских стенах, на деревьях перед входом в монастырь-музей – все это с высоты десятого этажа было хорошо видно. А там, внизу, гудел городской транспорт, текли пешеходы, но все это так отстраненно, так, казалось бы, далеко, что невольно думалось, что там и мир сторонний и в тот мир можно и не возвращаться.

Она попросила сигарету. Затянулась – и долго молчала. Молчал и он. А что и о чем говорить – все ясно.

– Я, Андрей, теперь уже ничего не боюсь, боюсь одного – лжи. Ложь, я поняла, самое страшное – из нее все… А тебе – только фиктивный брак. Но ведь ты мужик такой, что любая в годах бабенка захочет и по правде за тебя замуж. А которые торгуют – дорого возьмут, а то и шантажировать станут… Одиноких да охочих много, только и ты уж очень несостоятельный…

– Лена, прошу тебя, перестань, – тихо проговорил Ростов, – не надо, я ведь не продаю себя, я ведь не торгую…

Ростов чувствовал себя жалким и беспомощным. Нет, был он и физически крепок, и работоспособен, и голова в деле пока не отказывала – униженный человек страдал в нем, человек, который лишен права по-человечески жить в родном Отечестве. Он не мог себе представить, что женится на квартире; покупать же таким образом только прописку – не было никаких средств. И отступать – некуда. Оставался путь через Легина. Его уже пристегнула к Москве литературная работа, возможность публиковаться, жить литературно-общественной жизнью – и это естественно. Какой бунт, какой переворот, когда и от одного бунта полвека не можем очухаться.

* * *

Оба они искали сострадания.

* * *

И когда он пожалел ее, не просто пожалел словом, не просто погладил или приласкал, но проявил сострадание, объял сердцем, душой, как открытой раной приложился, так что и самого на какое-то время помрачило – она пережила короткое исцеление. В робком, заячьем, что ли, страхе она подумала – вот с этим человеком она, наверно, еще смогла бы связать свою судьбу. И ушла, спряталась мысль, обернулась внутренней дрожью – и дрожь эта сохранялась как фиксатор присутствия Ростова…

– А может, так: переселяйся на время госэкзаменов, живи в Степиной комнате, а там авось прояснится… Только на что ты жить станешь – там ты хоть при Родьке…

– Любо, – отводя взгляд, согласился Ростов, – но прежде выясню с журналом, чтобы с деньгами… А только на госы, и даже пару недель прихватить, я могу и в общежитии – реабилитирован все-таки…

Он стоял у окна, курил, и дым, изгибаясь, шлейфом ускользал в форточку. В комнату сквозил холодный воздух, и странно – не было в этом холоде свежести. На всю жизнь Ростов запомнил детские впечатления: мать приносит с мороза белье, его еще надо досушивать, и развешивает на веревку в комнате – и сладким арбузным привкусом обволакивает во рту – свежесть… А вот здесь – всего лишь дополнительный холод в форточку.

Елена слушала его жесткие, даже ожесточенные слова, смотрела на его мужественное холодное лицо, упивалась голубизной его открытых доверчивых глаз – и с каждым часом, с каждой минутой делала открытие, постигая непостижимое – душу этого человека. В конце концов, она поняла и уверовала, что человек этот от жестких или жестоких судящих слов никогда не перейдет к жесткому или жестокому делу. Он может обличить друга или врага, но не сразит его металлом. В этом человеке глухо запеленато доброе сердце, силу которого и сам-то он наверно не разгадал – и сердце это лишь угрожало ожесточиться.

В этом доме, в этой квартире, находясь, в конце концов, рядом вот с этой женщиной, он чувствовал или сознавал себя оторванным от того, заоконного мира, откуда лишь холодный сквозняк, он чувствовал себя как в самолете, которому уже не суждено приземлиться. Однако радости от переживания полета не было.

– Андрей, подойди ко мне, – позвала Елена негромко, и когда он подошел, взяла его руку и положила ладонью между грудей, – вот здесь дрожит, робость, что ли…

Действительно, изнутри в руку вибрировало – легонько, этакий грудной тик.

29

В одну неделю Евлогий помрачнел и замкнулся. Поначалу Ростов принял и это помрачение на свой счет, хотя и намека на то со стороны Евлогия не было.

«Курва, совесть же надо иметь!» – не раз уже восклицал Ростов, и чтобы хоть как-то вовлечь себя в движение, подчиниться неизбежности, он без объявления выписался из домовой книги. В общем, риска не было, но крайняя необдуманность – была.

И как же трудно, оказалось, заговорить: не хотелось раскрываться, не хотелось обижать товарища. Но и молчать теперь было бы нелепо.

– Отец Евлогий, а не побаловаться ли нам чайком! – окликнул Ростов, уже позвякивая посудой.

Заскрипел стул, и глубоко вздохнул Евлогий. Он отвел штору с дверного проема и, на секунды задержавшись, сказал в шутливом унынии:

– Как говорили в былые времена: какой же дурак отказывается от чая…

Ростов легонько обнял приятеля за плечи, тотчас и отметив: после некоторого перерыва Евлогий вновь опоясался веригами.

– Смирись, гордый человек…

– Да, Андрюша, – слишком уж покорно согласился Евлогий, – и вряд ли что мудрее человечество в своей агонии сможет изобразить: смирись, гордый человек.

Прошли к столу, где уже дымился в чашках янтарно-коричневый чай… Господи, сколько же таких вот благостных чаепитий состоялось здесь, какими выношенными и выстраданными мыслями одаривали они друг друга, сколько идей и догадок высказывали друг другу, а вот, поди ж ты, – и этого до времени не оценивали по достоинству. Видимо, и большая зона вобрала в себя установки и законы малой зоны – ты сотым, а я сто первым. И надо было обладать большим сердцем, чтобы и тогда быть готовым положить душу свою за товарища.

Евлогий печально улыбнулся. А Ростов сурово на одном дыхании проговорил:

– Перебраться решил я в Москву. Уже и выписался. Прости. Реабилитировали, госэкзамены – так одно к одному,