По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Казалось бы, сошлись единомышленники, однако более несовместимых трудно было бы найти. Будь они всегда рядом – были бы в постоянном конфликте… И может быть, не сознавая того, Ростов входил в дело не ради практической реконструкции чего-то, а ради познания. Осокин же в любое дело входил только ради практики. Он мог что-то не понимать, но это его не смущало, главное – стронуть с места, начать движение. Осокин был политиком себе на уме.

28

Время шло. Приближались госэкзамены в институте. Ростов так нигде и не работал. Что-то он получал, что-то добывал, где-то подрабатывал, но жил все-таки на дотации Евлогия – это угнетало и унижало. Появились дополнительные расходы на самиздат – денег не хватало. Все чаше пользовались милостью церковных старушек, снабжавших харчишками. И в то же время тягучее, заторможенное бездействие… Из тяжелого уныния Ростов и позвонил Легину. А Легин по-деловому кратко отчитал и холодно заключил: «Ты, сударь, ведешь себя коряво: решили позаботиться о тебе, а тебя самого это и не гребет. Через ментов искать прикажешь или как?.. Короче, позвони Клису – он растолкует, что к чему: ты реабилитирован… Мне и сейчас, и завтра, и на следующей неделе – некогда. Так что по устройству с Клисом, по делу – с Лосем. Все. – И не только сказал: «Все», но тотчас и положил трубку.

А Ростов и в уме не мог возмутиться: кроме мычания в трубку он из себя ничего не извлек… Неужели в их руках и такая сила… И ныла в тоске душа: лучше бы просто так, от власти – ведь за такие услуги надо платить. Крючком под солнечное сплетение так и поддели.

Лишь на следующий день – уже из Москвы – сумел Ростов дозвониться до Меклиса. И Меклис окончательно добил: как о прокисших щах подтвердил: ага, реабилитирован. Зайди в Верховный Суд РСФСР в канцелярию – там и выдадут справку. И даже назвал, кто выдаст справку – Юлия Борисовна.

О, чудеса! Спустя два часа Ростов вышел из канцелярии Верховного Суда со справкой о реабилитации: за отсутствием состава преступления. (Не понял одного Ростов, что реабилитирован он был годом раньше.)

* * *

Елена была зареванная. Волосы небрежно примяты. На кухонном столе початая бутылка водки с одним прибором. «Господи, – с раздражением, переходящим тотчас в сострадание, подумал Ростов, – значит, пьет, одна и пьет…» Он подсел к столу, все еще похватывая морозные щеки, и долго в суровом молчании смотрел на нее. Она как будто не замечала его. Здесь же, за столом, взялась приводить себя в порядок: долго вытирала глаза, сморкалась в платочек, с содроганием в груди вздыхала, прикрыв глаза и покачивая головой; затем пудрилась, но никакой пудрой нельзя было скрыть нездоровую отечность лица. Наконец, она сняла с полки и поставила перед Ростовым пузатенькую стопку:

– Налей, Андрей, и мне тоже… Нет, не чокайся, так. – Прикрыв глаза и вся передергиваясь, она медленно вытянула водку. – Степу поминаю, сыночка поминаю своего, мужа поминаю, семью поминаю, себя поминаю, – и стукнулась лбом в ладони: конец. И никак нельзя было утешать ее – как утешать, когда так много за упокой. Ростов смутился и, вздохнув, сказал:

– А меня реабилитировали, – и даже хмыкнул недоуменно, – и знаешь, Еля, за отсутствием состава преступления. Значит, и судимость снимут.

Она подняла лицо, и разбухшие ее губы горько разломились:

– Господи, да какое преступление… И Родю давно бы списали, не будь монах. Налей себе, я не буду… С ума сойду или сопьюсь – к Степе ходила…

Она страдала до крика в одиночестве, она не хотела жить, и укоренялся ритуал – она шла на кладбище к сыну, на обратном пути покупала бутылку водки и дома пила или одна, или с подругой. О новой семье и не думала и не хотела думать – и жизнь ее как будто теряла всякий смысл.

– И наглость какая – за отсутствием состава преступления. Восемь лет отдано – и по сию пору в потраве – зря, они пошутили. Башку открутят, а говорят: так было. И никто ни за что не несет ответственности…

– Пришла, а у него на могилке цветок лежит – кто-то принес, и в прошлый раз кто-то принес – не знаю…

– Вот ехал утром в электричке и думал: человеку может хватить на всю жизнь и одного пинка. А двух – вполне достаточно. Любому из нас еще раза врезать – и не выцарапаешься, когти не выдержат – обломятся…

– И ничего мне уже не надо, как порченая я – наказание, что ли… А как представлю женщин, может, и не один миллион таких: во время войны и мужа, и детей теряли – одна и останется. Да как это земля от горя не разорвалась?..

– Так и не разорвалась… Миллионы заключенных – истребление, людоедство в лагерях бывало – и не разорвалась. А вот Россию разорвали, и теперь уже не спасешь… Но ведь если обманули революцией, если люди позволили себя обмануть, значит, дураки… или дети?

– Дети… Степы нет, так и нет. А мне все кажется, что он здесь, в своей комнате, спрятался. Помню, во Вьетнаме все мы были… – Она замолчала, на лице ее отразилась как будто задержка памяти, отсутствие памяти, споткнулась – и забыла: нет, не вспомнить. – Когда Родю арестовали, я думала – все, конец, но когда мне в лагерь разрешили – я и успокоилась: там вас было много, там вы были вместе… А теперь и вы седеете, ка-атится жизнь, у тебя и борода с проседью, я ведь тогда тебя заметила со стороны – красивый без бороды, ты и теперь красивый. Зачем же ты побежал, Андрюша, куда бежать – некуда бежать. Изуродовали – и прячешься за бороду. Теперь, может, и остановишься, и семьей обзаведешься, все легче, был бы лад… – Она говорила и говорила, монотонно, без эмоций, и, положив руку ему на голову, гладила и теребила его пышные волосы. А он сидел на стуле, опершись локтями на свои колени, низко опустив голову, и ему было тоскливо и утешительно, как если бы мать зрячей рукой гладила его после долгой разлуки.

И вилась веревочка к неясному обоим концу.

Ростов распрямился, поднял голову – рука ее с головы беспомощно скользнула и сорвалась, он поймал ее в свои ладони и прижал к открытым губам. Плечи Елены были опущены, отекшее или остекленевшее от слез и горя лицо, казалось, ничего не выражало.