По грехам нашим - Борис Федорович Споров

измученные не обустроенностью люди, обретшие свой мирок лишь на короткое время – и Ростов вдруг пережил ту самую взаимосвязь, какая когда-то пороховым снежным костром опалила с ног до головы в зоне: хохлы пели: «Оксана, Оксана, я слышу твой голос, с родной Украины мне ветер донес. Я слышу, как стонет раздавленный колос, я глаза твои вижу – они полные слез…», а он стоял тогда перед дверью и не решался войти в секцию, хотя и понимал, что поют братья… Вот и теперь: в блуждании по кругу за незнакомкой он пережил нечто подобное, и еще где-то, и еще – и вот здесь. А за дверью пели… И как трубный зов стихии надрывал душу последний стон русской земли:

Нет у вас родины, нет вам изгнания…

Ростов торкнулся – дверь открылась.

– А это я – Ростов к вам! – возвестил он о себе от порога.

Гитара звякнула, и Евлогий переключился:

Так громче музыка играй победная,

Мы победили – и враг бежит…

Недружно засмеялись. А из глубины уже голос Мызниковой:

– Ростов, ты несносный человек – тебя ждут, ты не идешь, а я голодная.

И за царя, за Родину, за Веру

Мы грянем дружное: ура, ура, ура!..

– Не бранись, Людмила Александровна, я сухенца, рулет с маком привез, апельсинов детям, и несколько строк стихов – тебе!

Ростов вошел в комнату: действительно, сидели за столом – и здесь же Пантюша!

– Ростик, – клоня голову и искусственно улыбаясь, Людмила Александровна двинулась навстречу, – а что, может, со стихов и начать?

– А что… но только с конца:

Я так долго тебя искал —

И нашел:

В окружении скал,

Точно высеченных из металла, —

Одинокая ель отцветала…

– Ростов, а ведь я тебя кормить не буду… Не красить же мне свою седину. – И Людмила Александровна добросердечно умилилась.

Поздоровавшись со всеми, Ростов сердечно обнял Пантелеева:

– Ну, брат мой Пантюша, рад не знаю как, вот уж не думал… Так редко встречаемся – стыдно. Скажи, как там твои, как у тебя?..

Усталый и более других поседевший, Пантелеев и за столом сидел с достоинством, и улыбался спокойно, впрочем, так и оставаясь себе на уме.

– А что у меня, ничего у меня – все хорошо, вот и жена понесла…

– Что?! – Ростов поперхнулся табачным дымом. – Понесла – пятого? – Глаза его расширились, он икнул и нервно хихикнул.

– Я же говорил тебе: не перегружай новостью раба Божия Андрея – кондрашка хватит, – возгласил Евлогий. Собрание засмеялось.

– Нет, не зря ты приехал, Пантелеев, не зря, – выбираясь из-за стола, говорил Осокин, – хоть объяснишь публике, что национальный долг подумать и о потомстве. К двухтысячному году славянское население в Союзе сократится примерно на треть… Вот так, Ростов, а мы с тобой как два лживых мерина. У меня вот Людмила Александровна родить не хотят, а ты и вовсе – неприкаянный… Пошли покурим, пока Люда на стол собирает, и покурим. – И тихо добавил: – Два слова есть.

Вышли в коридор, и Осокин с ходу предупредил:

– За столом о деле не надо – ни статей, ни «колокольчиков». Не надо, у меня на это счет есть соображения, объясню. И вот что, Андрей, оставайся ночевать, там я благоустроил, – он кивнул на дверь, где в былое время памятных три недели жил Ростов, – ночью и поработаем, и обговорим… Пантелеев с Евлогием через час поднимутся – у обоих служба с утра. А ты останься… Вот и добро…

Ростов так и наседал на Пантелеева. В конце концов, он сказал – жестко и холодно, как мог это только он:

– Мы с тобой, Пантюша, повязаны одной «вагонкой», ты мне так прямо и скажи, беспощадно скажи: вот ты – не боишься, что в одно прекрасное утро вдруг выяснится, что тебе нечем кормить детей, вот так прямо – и нечем?

– Нет, Рост, не боюсь… Такое может случиться, если прямо начнут морить голодом, истреблять. Я верю жене, а она говорит: Бог даст день, даст и пищу. – Он умолк, и глаза его вдруг заиграли радостью: – А старший-то мой, Андрюша, между прочим, уже подрос! А как только первый поднимется на крыло, так один за другим потянутся в помощники. Одно, факт, долго ждать…

Невысокий, крепкий, изнуренный трудом и нуждой, Пантюша был поразительно жизнестоек – и светился для всех.

– Молодец, воистину Камень, – негромко сказал Евлогий. – Я тебя да вот Людмилу Александровну на каждой литургии за здравие читаю, а вас, – он обвел застолье рукой, – по праздникам. – И потянулся монах к гитаре, и отодвинулся от стола вместе со стулом, и побежали по струнам пальцы руки:

* * *

– Я буду скакать по полям задремавшей Отчизны…

* * *

Все хочу спросить, чьи это такие пронзительные стихи?

– Коли Рубцова.

– Почему – Коли? Он что, школьник?

– Ну, Николая Рубцова, все равно убили… Нашего вроде поколения.

– Господи, стреляют, морят, травят, из-за угла бьют – безответно. А до сих пор не перевелись. Глядишь, опять темечком асфальт проломил… Эх, Евлогий, казачью, что ли…

И потекла казачья, и немолодые подневольные росы пели про казацкую недолю – и плакал Ростов, аки зверь, одними глазами…

Засобирались, заспешили – пора, пора. Обнял Ростов Пантелеева, посовал из своего портфеля подарки детям, тихо шепнул: «Спасибо за силу». И хмыкнул Пантюша: «И сам не хилый – живи». И ушел гусарский монах, и квартира тотчас как будто погрузилась в деловую настороженную тишину.

– Вот уж кому противопоказано в монахи, – расставляя по местам стулья, с усмешкой сказала Людмила Александровна. Осокин с посудой в руках резко повернулся на голос:

– А это еще почему?

– Потому, потому что не монах он, а гусар, а в монастырь дернуло из неспособности воспринять быт…

Осокин язвительно усмехнулся:

– Все поняла. – И до побеления сжал губы. – Все-то ты знаешь.

«Вот оно что, – вглядываясь в обоих, думал Ростов, – кость не поделили».

* * *

И они ушли: прихватили с собой заварной железный чайник и чай, машинку и папки с бумагами, курево и еще что – то, тем самым объявляя ночную автономию.

Людмила Александровна вслед улыбалась, манерно выгибая губы, а в глазах – испуг и недоумение: как это без нее?..

– Будем размножать. Ничего подобного в периодике по Достоевскому не читал! – тихо воскликнул Осокин, нервно передернулся и схватился за сигареты. – Честное слово, Андрей, по статье я узнал тебя вторично, и я рад, что