По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Да не ломись, по матери он, а у них по матери определяется. А мать у него еврейка, видимо, матёрая.

– Да нет, ты что, в натуре? – Ростов поднялся на ноги, грудь ему так и сдавило. – Легин?

– Еврей, еврей, ну, наполовину… Их же тьма: то фамилия по отцу, то под псевдонимом – попробуй, догадайся, что атеист-антихрист Ярославский в натуре Губельман, а писатель Рощин – Гибельман, всякие Шатровы, Рыбаковы, Арбатовы – евреи с пробой… Но дело-то не в еврее, и апостолы – евреи. У этих идея разрушительная – для православия и для России погибельная. Разрушить христианство, не признать, что распяли Мессию – в этом и вся их идея, попутно захватить мировую власть. А пакостить безнаказанно в чужом доме, это же проще простого – да еще орать о правах человека, вовсе отметая права наций.

– Ну, знаешь… Да я и в лагере в разговоре с Легиным евреев нередко жидами крыл.

– Ну и что? И он может – ничего оскорбительного. Как хохол для украинца. Ты же не предлагаешь погромы.

– Да оставь ты, какие погромы… Слушай, может, и Лось еврей?

– Нет. Не знаю. Но весь он во власти их идей. И это надо понять, знать.

– Ну, плита на грудь…

Покачиваясь, Ростов вышел из домика в сад.

* * *

Подсвечиваемые из оконца, со всех сторон тенями надвигались яблони и кустарник. Дул прохладный порывами ветер, и листья после дождя шумели россыпью падающих капель. Низко над землей летели рваные низкие тучи – и в разрывах туч проблескивало небо, осыпаясь звездами. Где-то брехала собака да в доме напротив бухающе взрывалась шумовая поп музыка… И все окружение, полная неприкаянность – чужой и для земли, и для неба. Ведь даже Евлогий стеснился из религиозного сострадания, но если оставаться прежним, то и эта связь распадется. И тогда, как изначально – один. Так почему же отказываться от предлагаемого товарищества. Ведь они готовы принять в свою стаю, с поддержкой: и реабилитация, и устройство в Москве – и воплощай идею, не их, свою идею. А то, что евреи, значит, вокруг них и дело. Пусть разрушают – до отметки… Или русским осталось лишь право на труд? С чего-то надо начинать – с чего? С государственности? Базис. Надстройка… И вот это небо над головой с разодранными черными тучами.

* * *

– Какой базис, какая экономика, – невозмутимо возразил Евлогий. – Это только у марксистов шиворот-навыворот, все на золотишке и сидит. Базис – это религиозно-нравственное состояние народа – фундамент, на котором он и развивает свою экономику…

Евлогий сидел ссутулившись. С кисти его левой руки свисали четки, правой рукой он легонько поглаживал грудь, пергаментно-желтоватые щеки нервно подрагивали. Прямая разросшаяся борода с нетронутыми краями спадала сосульками, а мягкие черные волосы, не скрепленные на затылке, точно стекали на плечи, сливаясь с черной косовороткой.

Ростов заварил чай и теперь медленно жевал хлеб с сухим инжиром. Питались они по-монашески постно и бедно – один по чину и обету, другой и не мог позволить себе большего.

Евлогий и к чаю не притронулся. Темные крути вокруг глаз, лоб отливался блестками пота. Он явно был болен и с трудом одолевал свое нездоровье.

– Ты, Андрей, пойми, – продолжал он тихо, – это моя среда, то самое, что называется средой обитания, домом или как хочешь назови. И я не во зле, что навсегда отпал, не хочу чернить. И евреи – в прошлом великая нация. Да только Христа распяли – и раздвоились. А ведь их праведники собственной жертвой мир к христианству приобщили – вот ведь какой народ! Так неужели я, червь грешный, восстану! Никак. Но и лицемерить я не должен, как же лицемерить: ведь сегодняшнее воинствующее еврейство – сионисты, они и ветхозаветному Богу давно не поклоняются, они решили, что Яхве их предал, – и поклонились другой силе, земной. Потому они и горазды разрушать, но созидать они не могут и не смогут, пока не смирятся и не принесут покаяние. Против них можно действовать только силой Креста. Дьявол ведь гордыню свою одолеть не может, смирение воспринять – никак, а они ныне суть сборище сатанинское – так в Откровении, у Иоанна Богослова, о них и сказано…

Сложив на груди тяжелые руки, Ростов навалился спиной на теплую боковину подтопка, угрелся. И тяжело он глядел на приятеля, и видел, что приятель болен, но жалости, к удивлению, не было, даже сострадания не было, лишь рациональное осознание, что болен. Наконец он все же сказал:

– Ты, Родя, болен. Шел бы лег. Давай помогу.

– Не надо помогать, – все так же тихо ответил Евлогий. Придерживаясь пальцами правой руки за край стола, он поднялся, но его мотнуло в сторону. Ростов подхватил под руку.

– Да ты что это… вроде здоров был.

– Нет, я с утра, на литургии грудь заболела…

Ростов помог раздеться, уложил в постель, взялся варить лечебную травку… Травка не помогла, уже через час температура перевалила за тридцать девять. Всю ночь не было сна, всю ночь мучила жажда – и Ростов поил его сладким чаем и отварами трав. И сам не спал. Сидел в своей прихожей и прислушивался к тому, как дышится в горнице. Евлогий то молился, то тихо говорил что-то, то шумно вздыхал и тихо звал:

– Андрюша, попить тепленького…

Или:

– Андрюша, тяжко, иди, поговорим…

И Ростов подавал отвара, и за жизнь они говорили.

На рассвете Евлогий уснул: равномерно с хрипом потекло его дыхание. За оконцем было светло. Часы показывали без четверти семь.

«Господи, неужели вся жизнь только поиск и ответы на вопрос – для чего живет человек? – и даже это все лишь суета?» – с тоской подумал Ростов, но рассуждать сил уже не было. Он тихо поднялся и выключил свет.

Надо было сходить в церковь, сообщить, что отец Евлогий заболел. Вызвать скорую, то есть фельдшерицу.

23

Утром пришла женщина – старая, за шестьдесят, взгляд недоверчивый, тяжелый и даже хмурый. Ростов встретил ее едва не на пороге – половик решил вытрусить.

– Здравствуйте.

– Здравствуй… Отец-от Евлогий, стало быть, дома.

– Дома. А что так?.. Лежит он.

– Грибов сушеных принесть надумала.

Куртка на ней синтетическая, с нелепыми цветными клиньями, и шапка связанная беретом на глаза надвинута – из-под шапки и хмурится.

– Да не надо нам грибов, у нас вроде есть, – в усталом раздражении ответил Ростов. Женщина молчала. А он и вовсе глупо добавил: – Вы и сами-то бедно живете.

– А тебе-ка что? И не тебе принесено, а