По грехам нашим - Борис Федорович Споров

понимал и готов был объяснить поступки, даже замыслы любого из них. Что же, скажем, оставалось делать Легину, если затлела плоть?.. В конце концов, все как-то жить должны – соперничество, борьба, – размышлял Ростов и никак не мог возвыситься до обязанности и ответственности каждого перед каждым и перед обществом.

20

Впервые с Легиным в Москве встретился Ростов во время первой сессии. Как-то в усталом одиночестве навел он справку на имя И.Н. Легина и сиюминутно получил номер его телефона на Малогрузинской. Тотчас и позвонил. И как будто ждали звонка: извините, ничего, нет, разменялись, отец умер, сына телефон можем дать, мать переселилась в Черемушки, телефона не было; и не надо, запишу телефон сына… Еле дух перевел, как по маслу скользило – даже хохотнул. Набрал номер – гудок, два, три – и до смешного знакомый голос:

– Алло.

– Прямо и Легин.

– Нет, криво – и Легин.

– Ты дома – час, два?

– В общем, дома – три, четыре, но кто говорит?

– Приеду – узнаешь. Диктуй адрес… говори, говори, не то через справочное узнаю…

Взял бутылку водки, на такси и в тот же час расплатился с таксистом у подъезда старого московского дома на Плющихе.

Входная дверь была приоткрыта, и Ростов вошел без звонка.

– Живые ест! – окликнул с порога.

– Сюда, сюда, – отозвался из комнаты Легин.

Паркетный пол затоптан, и Ростов в уличной обуви предстал в дверях.

– Да неужели – Рост! Сходняк политкаторжан – сейчас должен и Лось! – воскликнул Легин и, вскинув руки, поднялся из-за стола навстречу. – А я все думаю: ну с кем взрывать мосты! Женился там, на колхознице и огород садишь!

Легин ловко кулаком смахнул с глаз слезу – и они обнялись.

Комната большая, метров тридцать квадратных, обставлена бедно и безвкусно. На широкой старой тахте, скукожившись, к стене лицом лежала или спала жена Легина. А подумалось: подросточек в джинсиках. Рядом на краю тахты сидели две молодые женщины – поджарые, яроглазые: одна похожа на грузинку или армянку, вторая единоверно – еврейка. Обе жадно курили, о чем-то отстраненно беседуя.

– Женка вот моя забрюхатела, уже и поташнивает, – пояснил Легин. – Девки, Машка, знакомьтесь – политкаторжанин Ростов, а это – наши диссиденточки… женка, да ты покажи, покажи с какими бирками у тебя штаны!

Жена повернула остренькую мордашку, вздернула носик, как если бы болоночка надумала зарычать, и попросила девок закурить.

– Ты, наверно, пожевать не против?.. Айда в холодильник, может, что найдем. – Легин подталкивал Ростова, увлекая к выходу. – На кухне и посидим, и первачка заварим.

Ростов до откровения понял: вот уж – коренной москвич. Преимущество в общении было разительным, подавляющим. Легин говорил, ну, без умолку, отпускал по любому случаю плосковатые шуточки и остроты, таращил глаза, фыркающе посмеивался, но главное – весь набор его слов шел как будто с отрицательным знаком, так что любая тема мгновенно разрушалась.

Так часа два они и просидели на кухне. Но никакого делового разговора не состоялось: как только о деле, так Легин прикладывал к губам палец и в зародыше гасил тему. Наконец он написал на клочке газеты «Антисоветчину не надо. Квартира прослушивается», – и развел в стороны руки. Ростов недоверчиво покосился по сторонам.

И в то же время при разговоре Легин вскакивал со стула, выражал себя жестами, причем и на лице его сменялись выразительные маски. Он жил, он воздействовал всем своим существом. А Ростова раздражало: ну артист… С опущенным взглядом он лишь коротко вскидывал голову. И в какой-то момент не выдержал и сказал:

– Что ты все прыгаешь. Сядь, посиди.

И не заметил, какое холодное недоумение отразилось на лице Легина.

– Ни крыши у тебя над головой, ни родителей, ни семьи: завидное положение – весь для дела! А ко мне вон влезла под бок и забрюхатела…

– Слушай, о каком ты деле? Что за ставрогинская многозначительность?

– А хорошо, да: меня, говорит, за нос не проведешь… А вот и проведу – и провел! – и засмеялся, напряженно вскидывая голову. – Пока дело только здесь, в Москве, это уж лет через десять до Казахстана докатится… Давай чайку подварим и водяру будем разбавлять… А ты в Подмосковье приткнись, тут уж при деле и будешь – или не созрел?

– Во-первых, что за дело…

– Во-вторых, свое дело организуй, не обязательно общее – каждый свободно-волен. Права человека священны.

– Я не признаю болтовни, я должен знать изнутри.

– Это только в кондее идет постижение изнутри! – Легин засмеялся. И Ростов тоже усмехнулся:

– Все. Усек. Сначала подпишись, а уж потом я тебе скажу – за что… Слушай, Сашок, ну а если надо поговорить откровенно, вы что, на пальцах объясняетесь или на Потьму идёте? – и вновь голос его прозвучал жестко, с издевкой.

– Ну зачем? – спокойно возразил Легин. – Идем на сходняк в чистую зону.

– Вот мы какие, курва: конспираторы! Это еще называется: гнать пену… Ты хоть видишься с Родионом? Или это тоже не подлежит огласке?

– Не валяй Ваньку… Я ведь на тебя надеюсь. А ты как на ярмарке… О Роде что говорить, Родя кончился. Родя макнулся в монахи – это уже другая статья. В монастыре тоже – не своя воля. А был вхож, вместе были… А что, не прогуляться ли нам за сигаретами? Слушай, а ты не знаешь, где Каин – вышел он из психушки или так там и торчит? Я и на него надеялся…

* * *

И даже когда Ростов остался один на улице и надо было тащиться на перекладных, он все еще никак не мог сообразить, а что это за говорильня была? Говорили много – и ни о чем, и не договорились – ни о чем. И телефон Легина из записной книжки вырвали – на всякий случай. А главное, так он и не понял, в чем же заключается дело или деятельность Легина и его окружения.

Словом, не понять, кто кого за нос провел… Шло время, а Ростов так и не мог уяснить – зачем встречались. А ведь не этой ли ради встречи и направлял он свои лыжи в Московский институт! Не сюда ли тянулся через лагерную цепочку и вражьи голоса, чтобы найти возможность воздать за зло. Он надеялся на жесткую деловую встречу с кем-то. Надеялся, что Легин и организует такую встречу. И при такой встрече Ростов готов был сказать: дайте мне крышу над головой и кусок хлеба – и я ваш, я готов хоть к разбрасыванию листовок, хоть к терроризму… Так думалось раньше, так думалось давно, потом