По грехам нашим - Борис Федорович Споров

И случилось странное, неожиданное, непредвиденное, оглушающее: Евлогий так и засиял в улыбке. Он даже перекрестился:

– Слава Тебе, Господи…

– Так ты что, друже, выгнать, что ли, не решался?! – не веря своим ушам и глазам, воскликнул Ростов.

– Андрей, ну как ты мог? – тотчас и закис Евлогий, и вериги сдавили – поправил. – Да мне без тебя тяжко будет, я и привык: в хмурые минуты и дни – ты со мной. Тебя Бог по милости ко мне привел. – Он отхлебнул чайку и на минуту замер, задумался: – Меня, Андрей, на Лубянку дергали.

Вот только когда тяжелый мрак навалился на обоих, вот только когда оба до осязания почувствовали, что садиться по второму заходу не хотелось бы, очень не хотелось бы – не осилить.

– И что? – нижняя челюсть напряглась, выдвинулась вперед, за ушами зазвенела ломота.

– По «Набату», по Осокину… И о тебе тоже вопрос был… Готовятся кого-то брать – так понял. Вот я и думаю, десять дней уже думаю: не лучше ли тебе хотя бы на время отвалить. А то ведь и так может – до кучи всех и заметут. А затеряться можно при любом деле… Нас ведь Запад не будет защищать.

Тошно сделалось на душе, и голос Ростова осип:

– Что хоть пытают?

– О тебе ничего. Единственное – принимаешь ли ты участие в делании журнала? Я отмел… Тогда – как ты относишься к самому факту такого самиздата? – Евлогий уныло или горестно покачал головой. – И вот здесь я малость прокололся: не признает, говорю, никакого самиздата, только официальное сотрудничество в государственной печати – и брякнул, что вот, мол, статья твоя была опубликована в журнале… Ты прости – не подумал.

Ростов напряженно усмехнулся:

– В общем-то, наверно, надо думать… Да только знают они, кто и где печатается. В цензуре и фиксируют. Гонорар-то выписан на Ростова, и в карточке все паспортные данные, – успокоил, но про себя все же подумал: тоже раздолбай. – А по Осокину?

– Осокин что, Осокин открыто работает… Задача, наверно, в другом: выявить или разгромить авторов… Но ведь уже девятым номером выходили, а не трогали – что-то сдвинулось.

– До поры, пока точим топоры…

– И так тоже – до поры; все до поры… Я за Осокина не боюсь, он пошел открыто на дело, для вызова, он сам себе наперед ордер подписал. И за себя не боюсь. За тебя боюсь. Вот и думал, а как сказать: отваливай, – подумаешь невесть что…

– Как, как ты ударение сделал – невесть?.. Слово-то какое хорошее, а из обихода совсем ушло.

– Э, в церковнославянском таких ли перлов – уйма…

Пили чай, сидели молча, но беседа продолжалась – они и молча хорошо понимали друг друга. Ростов как будто постигал человеческую пропасть – космополитическое диссидентство… Ведь если так, то все вставало на свои места: не прислушивался ни к Осокину, ни к Пантюше, ни к Евлогию, а ведь все они из этого чрева, знают, какова масть и на что способна любая стая. Да и сам не два по третьему.

– Это так – будут брать. Следствие уже ведется. Они же знают: никто никуда не денется – все на крючке.

– Господи, наверно, так… Совсем ополоумел, и Людмилу Александровну дважды вызывали. Подписку взяли о неразглашении… И тоже трясут авторство. Обыски неминуемы…

И еще заварили чай. И блуждали по российскому пепелищу.

И уже глубокой ночью, неожиданно спохватившись, Евлогий спросил:

– В Москве-то куда, где приткнулся? Москва-то ведь – ого! – государство, в Первопрестольной и кануть можно. (Ростов молчал.) Зря ты все-таки выписался – там ведь и не пропишут. Не жениться же на прописке, не лезть шахтером в метро… – Евлогий обратил взгляд на Ростова – и все понял: – Господи, – прошептал он, – жизнь-то какая, Господи. Это кто же в ней способен разобраться… И мне ли осуждать… Грешен я – и в Лавре, и здесь, и на Марс выброси меня – и там буду грешником… И молиться мне всю жизнь и за тебя, сестра, и за нас за всех молиться: Боже милостив буди нам грешным…

Он медленно поднялся и слепо побрел в свою горницу.

30

Новая статья в журнале неожиданно пошла, как говорили, с колес. Автор, по поводу романа которого, собственно, и писал Ростов, был выдвинут на Государственную премию, и статья для журнала явилась своевременной находкой. Сократили всего лишь абзац по религии; и еще одна поправка – статья ушла в набор за подписью Андрей Ростов.

А вскоре Главный предложил Ростову на договор с твердым окладом. Но во время предложения даже в улыбке губы Ростова не дрогнули – и лишь досаду источал его взгляд.

– Ты что, не доволен? – похоже, изумился Главный. Ростов искренне подосадовал:

– Видите, я все огорчаю вас… Но знайте, я радости уже пережил, они, наверно, там… остались. Порой мне кажется, что я уже ничему никогда не буду рад. Вы уж и не судите строго. – И вздохнул: – Не могу.

Главный промолчал, наверно, не оценил.

Вместе с подготовкой к госэкзаменам и началась текущая литературная работа по договору – чтение чужих рукописей, редактура рецензий, письменные ответы авторам. А еще свои статьи… Явилась такая жизнь, за которую хотелось держаться – и Ростов задохнулся от растерянности и оторопи, представив, что после экзаменов лишится права на столицу. Он мог бы пойти на сделку приживальщика, но никакого сдвига не намечалось – и легинские шестьсот рублей на прописку уже утекли меж пальцев, правда, купил костюм и туфли, а других денег не было. Он мог бы решиться на самоунижение – внутри себя, но не мог он идти на самообман и на унижение со стороны, да и унижать уже некуда, до падения унижены.

И выход обозначился в единственном варианте – без торжищ и покупок фиктивный брак… с Еленой.

* * *

Настенные часы в прихожей пробили одиннадцать, когда Ростов порывисто вышел из Степиной комнаты, свернул на кухню, пустопорожне постоял и уже отсюда прямиком прошел в комнату к Елене, понятно, стукнув в дверь и получив разрешение войти.

Елена лежала в постели, повыше пояса покрытая одеялом. Она курила. Рядом с тахтой тлел торшер вишневого цвета, именно тлел – из-под колпака так и слоился табачный дым.

Ростов остановился в ногах тахты, переводя дыхание и выжидая, чтобы Елена докурила и вышла из думы. Помедлив, она угасила сигарету.

– Второй месяц ты у меня живешь… а вот только теперь, час назад, вдруг подумала: сейчас войдет Ростов и скажет: давай понарошку