По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Вот и здесь можно проколоться. – «Пусть раскрывается, пусть! – спокойно думал Легин. – Интересно, кто его накачал? Впрочем, он и пишет о том же». – Ты все-таки скажи: где ты живешь, где тебя искать – сейчас где?

– В общежитии.

– Там тебя нет, – без нажима возразил Легин.

– Э, наведи справки лучше: три общежития и за городом – четвертое, я за городом.

– Верно, мне так и доложили – в городе нет.

– Не зря сидели, курва, – раздражаясь, процедил Ростов, – как ведь научились допрашивать.

– Топорная работа. – Легин закурил, отбросил на стол спички. – Мышка, заделай кофейку, надо же этого хама поить, – и попечительно усмехнулся.

Женка неслышно юркнула с дивана – и в дверь.

– А за Можай – тоже по национальному признаку?

– Ну что ты мудака корчишь?! Или ты ждешь, чтобы я тебе сказал: наше движение – сионистское движение за полное порабощение России. Это блеф. Не так это. Не по национальному признаку, а по идее. А движение – международное, это тоже элементарно… А ты мне тут размазываешь по стене сопли.

– Права человека могут оказаться разрушительнее марксизма… А связь с Лубянкой есть? – прямо так и спросил Ростов.

Вот когда, наверно, игровые маски с обоих лиц окончательно и слетели – упали за ненадобностью. Отяжелели глаза Легина, и от него вдруг повеяло подвальным холодом.

– Связи, Ростов, у нас нет – не корешим, а люди наши там есть. Я и сам не подозревал, что столь влиятельные… Впрочем, хватит трепом заниматься. Время – деньги.

Ростов резко взмахнул рукой, умышленно цепляя со стола газету, – журнал оголился.

– Нет, Сашок, не треп – выяснение дела… Читал ли? – и потянулся к журналу. Но Легин мгновенно накрыл журнал ладонью:

– Читал. Не надо – там ремарки.

– Тем более, – и потянул к себе.

– Я же сказал! – сорвался на крик Легин, и, видимо, сам смутился своего крика… Но журнал он все-таки не выпустил и бросил себе под ноги. – Дрянная статья, почти черносотенная. И о ком? О литературном функционере. И стиль мне напомнил другую статью – о Достоевском. Уж не ты ли и есть Андреев?.. Видишь, и тебя можно в угол загнать. Знаю, и в каком общежитии ты живешь, я, кстати, бывал в том общежитии, Андреев…

И возмутилась душа – и не хватило выдержки:

– Я, я – и Андреев я, и у Осокина я – о Достоевском. Это мое! Так что из этого?

– Да ничего. Горбатого к стенке клеим. Я и так все знал… Какое, пардон, дерьмо из тебя лезет, и откуда такое дерьмо – ты же восьмерик оттянул, а теперь орешь: ура советам и русским стукачам или народу, которого уже нет. Нет. Что ты смотришь, нет русского народа – есть советское население на территории СССР… И уверяю тебя, за такие пасквильчики ты заслуживаешь по крайней мере не кофе, а мордой об стол.

Что-то гневно урча, Ростов никак не мог открыть портфель. Наконец вытянул портмоне, наконец, извлек дрожащими руками приготовленные шестьсот рублей, легонько отбросил их от себя на стол, распрямился и сказал, еле ворочая челюстями:

– Я, Легин, не продаюсь… и русский народ пока еще жив. – И пошел, приволакивая за собой вдруг онемевшую ногу.

– Остановись, Ростов! – как выстрелил в спину Легин. – Ты мне и такой нужен. Остановись…

Не остановился.

32

С наплечными веригами, с несносными кровоточащими ранами от железа, все чаще уединенный и замкнутый, Евлогий по-прежнему жил в садовом домике. Сердце его, размягченное уединением и молитвами, омытое и очищенное слезами, все-таки никак не могло подняться до смирения.

Евлогий больно страдал, когда от него уехал Ростов, уехал не куда-нибудь, а на квартиру к единственной родной сестре. Не мог он и представить, что Ростов на правах сына живет в Степиной комнате. Ведь лиха беда – начало…

Страдал Евлогий и тогда, когда начались обыски, когда арестовали Осокина и повели прямое следствие по делу. Не раз его вызывали для дачи показаний – и он давал требуемые показания, потому что то самое показывал и сам Осокин; он и на суд вызван был свидетелем – с Мызниковой и другими – и все они не знали, как защитить обвиняемого, что сказать, о чем не говорить; слишком уж откровенным и открытым было дело. Осокин сам высвечивал любые подробности, никого не вводя в подельники, ни от каких обвинений не отбивался, и свидетели только подтверждали его показания.

И не было перед зданием суда правозащитных пикетов и дежурств, не было негодований «вражьих голосов»: тихо и без помех вломили Осокину срок на полную катушку. Тем самым делался вызов: ну, кто еще смелый на национально-патриотический самиздат?

И как же мучительно было все это переживать в бездействии, как мучительно было жить. Похоже, именно тогда, обессиленный, уже не могущий раздваиваться и сопротивляться, Евлогий и пошел на примирение и на смирение: строго воспринял монашеский обет… Он вовсе прекратил готовить себе пишу и питался всухомятку тем, что попадалось под руку; много молился; часто засыпал в верхней одежде; не замечал происходящего вокруг; забывал ко времени идти в церковь на службу – и за ним постоянно кого-нибудь присылали; в молитве нередко погружался в умиление – и как будто все дальше и дальше отделялся от суеты многогрешного земного бытия. Он даже не мог прочесть нашумевшую в Москве статью Ростова, после которой вдруг заговорили о новом имени в литературе. Он и это не воспринимал. Он уже решил, для себя приняв это решение, как только поднимется до возможности, то непременно примет схиму и затворится, чтобы общение с людьми не мешало бы общению с Богом. Ему представлялось, что это единственный путь во спасение.

И когда почтальон Шура кричала от огородной калитки: «Отец Евлогий, а Евлогий, вам туточки телеграмма, отец Евлогий!..» – он какое-то время не мог понять: а кого зовут? И текст телеграммы не враз воспринял, хотя текст был предельно прост: «Ростовым беда выезжай сестре Пантелеев». Евлогий стоял возле калитки и все перечитывал, перечитывал известие, не в силах понять, а он тут при чем…

– Господи, что там еще? – наконец с прояснившимся умом обронил он вслух и побежал, побежал к «скиту» – боком, боком, точно подстреленный.

* * *

Ростова приняли в штат журнала, а уже через пару месяцев он фактически выполнял обязанности заведующего отделом. Это было воистину второе рождение человека – прихлынули недюжинные силы и способности, он готов был в любой срок написать