По грехам нашим - Борис Федорович Споров

или зажмутся. Собирать по рублю, как это для понта делает Легин для своей «Правозащиты» – туфта. Это для отмашки по рублю: десятку набрал – пропил. Да нам, если подготовить и перепечатать хотя бы сто экземпляров, надо продавать по четвертаку за штуку, иначе не окупимся. А ведь и жить на что-то надо. Без средств со стороны – не обойтись, – спокойно и взвешенно говорил Осокин.

Кивал в ответ Константинов – соглашался. И безысходная тоска плутала по его добродушному лицу. Речь зашла о бесправии, о всенародном обнищании. Решили организовать самиздатовский машинописный журнал русского национального направления – явление небывалое! – и тотчас выяснялось: денег-то нет – на бумагу, на перепечатку, на транспорт – нет. Свой труд не в счет, но и тогда – нет.

– Да если даже двести страниц, пусть по пятнадцать рублей затрат – это же и штанов не хватит. Может, и не затевать?

Наступило тягостное молчание.

– Нет, Вася. Надо вкладывать свои деньги. Хотя бы один номер, а потом уже с номером в руках искать богатых. Отказываться нельзя, нельзя молчать – преступно. Мы погибаем. Россия гибнет… Понимать, видеть и молчать – это все, это не просто гражданская, это общенациональная смерть. А мы пока еще нация, хотя и активно вымираем. – Он усмехнулся, печальный и решительный Осокин. – Понятно, все это еще и бегом в малую зону… Но надо же хоть как-то пробуждаться. Нужна хоть какая-то гласность; и Александр Исаевич стократно прав: слово правды не пропадает, а погибель наша – во лжи и молчании.

– А я вот как-то не уясню идейную сторону задуманного. Не вижу движения – что нам напишут, во имя чего… Ты скажешь, напишут что напишут, правду напишут. А во имя чего? Ну, интернационалисты работают на вечный развал, чтобы не успевала идея укореняться в национальную почву, чтобы постоянно все разрушалось и обновлялось, чтобы не допускать национальные кадры к делу, даже к образованию, чтобы со временем сделать из нации рабочий скот. Это – как день ясненько… Ну а мы попытаемся разоблачать систему от первого дня ее существования. Понимаю. Но вот во имя чего – не могу понять… Я, факт, не политик, я – художник.

– Да тут и не надо быть политиком… Нам хоть как-то укорениться, удержаться. Великое государство уничтожено, великая культура уничтожена, великая Москва разрушена, великий народ рассеян. Но как в Москве архитектурный Кремль, так в культуре и государстве есть живые островки, эти вот хотя бы островки уберечь во имя малого возрождения. От Римской империи осталась Италия, От Византийской – Греция, от Российской должен остаться хотя бы славянский союз или федеративная связка – Россия, Украина, Белоруссия. Чтобы не раствориться вместе с культурой. Космополиты как раз этого и хотят.

– Неужели так и истребят – всех?

– Нельзя всех, рабы – останутся… Думать приходится только о самосохранении: вера, язык, земля, народ… Скоро всполохнутся национальные окраины, и только Россия останется мертвой, если мы, славяне, не начнем бомбить в колокол…

Вот так за пустым столом Осокин с Константиновым решали – как быть? Оба понимали, затей они дело, то уж Запад защищать их или поддерживать не станет, и они при первом же слове загремят по этапу. Но и молчать – нельзя.

Из спальной вышла Людмила Александровна в нескладной юбке, в нескладной кофте, но удивительно – и тогда красивая и ладная. Она улыбалась, по-кошачьи щурилась и потирала ладонью ладонь. Села за пианино, тронула клавиши, но уже тотчас развернулась на вертушке в сторону мужчин. Губы ее капризно, что ли, дрогнули, подумалось, вот сейчас и скажет: «Господа, позвольте и мне слово, я все-таки тоже…» Но Людмила Александровна нарушила вступление:

– Мальчики, а запасы наши исчерпаны, денежек тю-тю. Это я к сведению… А по «Набату» не надо мудрить. Письменно определить задачи; купить бумагу, я в конце концов за месяц отпечатаю в пяти экземплярах. И начать обход: если никто не раскошелится – тут уж ничего не поделаешь – готовы. Есть материалы по Скобелеву, по разрушению Москвы; обставить информацией для общего направления – и дерзать… Только ведь, Осокин, ты один не потянешь – Вася уедет, я вся отдаться делу не могу – нужны помощники… И еще – привлечь кого-то из духовенства, чтобы в вопросах религии дров не наломать. Может, отец Евлогий согласится? Он наверно в Лавру уже не вернется. У них ведь законы домостроевские – иначе бы церковь давно распалась…

Осокин исподлобья наблюдал за женой, и сердце его тоскливо ныло – ведь все, что она теперь говорила, было уже не раз обговорено, и даже с Евлогием переговоры проведены. Но вот повторялась она – и в ее устах это звучало, как откровение, как наука дела. Господи – тоже претендует. Осокин готов был понять ее как тщеславную женщину, но он не согласился бы признать в ней какого бы то ни было общественного лидера…

* * *

Уже через полтора месяца десять экземпляров первого номера «Набата» были готовы. Делателей было трое, но лишь Осокин поставил свою подлинную фамилию и почтовый адрес на обложке журнала. Теперь предстояло искать имена – деньги на второй номер.

16

Ростов объявился зимой, спустя полтора года. Был он весел и удивительно красив. Зима держалась теплая, но очень уж снежная. И по утрам, прежде чем убежать на службу, я расчищал дорожки от своего курятника до туалета и калитки, иначе моей гвардии утром с выходом трудно было справиться. А тут и Крещенье совпало с воскресным днем. Десять градусов мороза, а наши дорожки замело на полметра чистым мягким снегом. Позднее утро, а мы в постелях. Дети с хихиканьем бегают поочередно на кухню позвенеть в горшок… И вдруг – слышу восторженный ор:

– Пантюша, давай лопату! Не пролезу! С праздником, медведи!

Выскокнул из-под одеяла, глядь в окно: батюшки, Ростов по колени в снегу бултыхается! – Увидел – и ржет: изумительно статен!

– Подъем! – кричу своим. Мамки-то нашей нет, она раненько в церковь убегла с двумя бидончиками, за крещенской водичкой, чтобы на год и хватило. – Поднимайтесь, – смеюсь и я, – сейчас «Во Иордане…» петь будем. Уж если Ростов улыбается, значит, радость пришла.

Натянул брюки, надвинул валенки и выскочил навстречу. Дверь морозно стукнула по перилам крыльца, и Ростов, холодный и свежий, как морозное белье, облапил меня за плечи.

– Э! – кричу. – Не дави, у меня четверо!

– Ну, Пантюша, ну, брат! – И шепнул, склонившись: – Да ты на племенного годен…

Так, смеясь, с клубами холодного воздуха и ввалились на кухню. Я предложил раздеваться,